Читать книгу Пробуждение - - Страница 5

1

На обратном пути Цайпин услышала сзади оклик: «Эй, эй!» Обернувшись, она увидела юного плотника. Мастер послал его за клеем, и по дороге парень заметил знакомый силуэт – решил окликнуть на всякий случай.

– Ты кто такой? Чего надо? – настороженно спросила Цайпин.

Плотник лишь смутно припоминал её лицо из бамбуковой рощи и не был уверен, та ли это девушка, что тогда плакала.

– Ты ничего не теряла недавно? – с сомнением пробормотал он.

Цайпин решила, что перед ней какой-то ветреный тип, и гневно сверкнула глазами. Парень поспешно достал из кармана аккуратно выстиранный носовой платок. Неужели это её платок, который она так долго искала? У неё был только один – подаренный тётушкой три года назад. Из-за переживаний всей семьи за обожжённого Юньцина она и забыла, когда и где он потерялся. Девушка схватила находку, и так они познакомились.

Через несколько дней Цайпин, неся тяжёлую корзину со свиным кормом, поднималась по склону, когда колючая лоза зацепилась за её штанину и чуть не свалила с ног. К счастью, чья-то рука вовремя её поддержала. Взобравшись на крутой склон, Цайпин с облегчением увидела, что это юный плотник.

– Как хорошо, что ты здесь проходил! – воскликнула она.

– Я… не просто так проходил, – смущённо ответил он. Цайпин удивилась и спросила, что он имеет в виду, но парень лишь молча покраснел.

Он нёс её корзину и шёл рядом, почти касаясь плеча. Ему казалось, будто он прижался к тёплой грелке в самый лютый мороз – от этого жара у него самого покраснели уши.

– Мы почти пришли, вон тот дом с соломенной крышей – мой, – сказала она, вставая на цыпочки. Юный плотник поспешно полез в карман за кусочками сахара. От тепла тела они подтаяли и прилипли ко дну кармана. Он с трудом отковыривал их, краснея всё сильнее, и Цайпин едва сдерживала улыбку.

– Они липкие… Давай я сам тебя покормлю, а то испачкаешь руки, – предложил он.

Его лицо было серьёзным, словно он, подобно старшему брату, получив что-то вкусное, решил сначала угостить младшую сестру. У Цайпин не было старшего брата, и она смутно мечтала о том, чтобы он у неё был. Но, видя, как Юньхун кричит, топает ногами и замахивается на свою сестру Цайцинь, когда чем-то недоволен, она думала, что старший брат – это что-то необязательное. Даже если бы он был, это принесло бы лишь лишние хлопоты, так что невелика потеря.

Несколько потрескавшихся кристаллов сахара блестели, словно льдинки. Цайпин соблазнилась не едой, а сверкающей красотой перед глазами. Она словно плыла во сне, а во сне любые слова и поступки простительны. Поэтому, когда её губы разомкнулись, это тоже можно было простить. Тёплые пальцы положили ей в рот сладкие крупинки, и кончик пальца юного плотника случайно коснулся губ Цайпин. И дёрнулся, будто от ожога. Девушка вздрогнула, как в ознобе, и тут же сжала губы, стараясь скрыть своё смущение.

Чтобы восстановить равновесие, Цайпин начала осматриваться – и заметила «изъян». На одной штанине юного плотника зияла дыра, сквозь которую при ходьбе мелькала голая икра. В этот момент Цайпин вновь почувствовала себя «старшей сестрой». Подняв корзину с кормом для свиней, она крикнула: «Подожди тут!» – и стремглав бросилась вниз по склону. Влетела в дом, быстро вытащила из маминой шкатулки тонкую иголку и вернулась, запыхавшись на бегу.

В ушко иглы уже была продета чёрная нитка. Поскольку у юного плотника не было других штанов, снимать их для починки было нельзя. После недолгого обсуждения он сел на землю, закинув ногу с порванной штаниной на камень, а Цайпин, склонившись, начала зашивать дырку. Закончив, она повернула голову и, почти касаясь губами его ступни, аккуратно перекусила нитку зубами.

После нескольких встреч с Цайпин юный плотник рассказал ей, как попал в ученики к мастеру Ян Лубаню. Юноша был замкнутым и никогда раньше никому не рассказывал о своём прошлом.

Он был подкидышем – мастер нашёл его в траве по дороге с работы. Мастеру и его жене было уже под сорок, а детей у них не было. Жена обрадовалась, что муж принёс здорового малыша, но уже через несколько дней начала ревновать: она уверяла, что это его внебрачный сын, которого он подбросил ей на воспитание, и теперь ей приходится «глотать эту горькую пилюлю». Мастер тщетно пытался оправдаться и в сердцах сказал: «Ладно, выбросим его обратно на дорогу – пусть волки или собаки разорвут!»

Но за несколько дней у женщины проснулся материнский инстинкт, и она, надув губы, ответила: «Мы его оставим, но называть нас родителями он не будет». Мастер удивился: «А как же?» – «Пусть зовёт нас мастером и хозяйкой». Мастер едва сдержал смех: какая забавная у неё логика! Ведь когда мальчик вырастет, он и так станет его учеником и переймёт ремесло – так что обращение «мастер» было бы естественным.

Но как мужчине понять извилистые женские мысли? Прошло 16 лет. Хозяйка растила юного плотника как сына, но внешне оставалась холодной, хмуря свои густые брови, словно хотела показать мужу: «Если это твой кровный сын, я не стану ему матерью и не буду с ним ласкова». И за все эти годы мальчик так и не назвал их отцом и матерью.

Юный плотник рос в этой двусмысленной атмосфере, и его нрав стал угрюмее, чем у сверстников. Ему казалось, что он никогда не встретит человека, которому сможет открыть душу, но познакомившись с Цайпин, неожиданно выложил ей всю свою горькую историю – словно вытряхнул горох из мешка.

Цайпин внимательно выслушала и произнесла несколько приятных слов. Казалось, они всплывали из глубины его души, а девушка лишь деликатно озвучивала их – словно предлагая освежающий сливовый напиток в летнюю жару или ставя к ногам жаровню с углями в жестокий мороз. Незаметно для себя юный плотник стал считать её одним из самых близких людей. Двое других, конечно, были мастер и хозяйка, вырастившие его, но вместе с тем подарившие столько противоречивых чувств.

– Цайпин, в следующий раз я снова приду поговорить с тобой.

– Хорошо.

Сердце юного плотника забилось сильнее. Раньше он не знал, что разговаривать с девушкой – это как сидеть у костра: даже когда можно обжечься, очарование света и тепло заставляют забыть обо всём.

Мастер Ян и юный плотник были пришлыми в деревне Гуаньлун. Закончив работу, они собирались в путь. На прощание плотник сказал Цайпин:

– Мастер делает работу на совесть, так что если в вашей деревне кому-то понадобятся плотники, наверняка позовут нас. Тогда… тогда я снова увижу тебя.

Цайпин молча опустила голову, играя кончиком своей косы. Коса была словно живая – в ней таились тысячи несказанных слов. Юный плотник не знал, сколько времени пройдёт, прежде чем он снова увидит эту красивую косу, и его сердце наполнил клубок из эмоций и надежд.

Мастер Ян и юный плотник шли через бамбуковую рощу вдоль высохшего русла – скоро они покинут деревню. Плотник чувствовал тяжесть в груди, и ноги будто стали свинцовыми. Он плёлся позади мастера и вдруг услышал из рощи звонкую песню: «Солнце взошло, ло-ле-ро, радость наполнила землю, оу лан ло…» Его дух воспрял, и он ускорил шаг, обогнав мастера. У выхода из деревни лежал камень размером с кровать. Плотник встал на него, вытянув шею в сторону рощи, но видел лишь изумрудную зелень. Казалось, певица знала, что он оглядывается, и запела ещё громче: «Взваливаю коромысло, лан-лан чэ, эй-хей…»

Сюин тоже услышала пение Цайпин, и песня разгладила морщины на её лбу. Она вспомнила Юнбиня. Из всех детей у Цайпин и Юньцина были приятные голоса – в отца, но ничей голос не мог сравниться с Юнбинем. Когда работа в поле утомляла всех, люди просили: «Лин Юнбинь, спой нам!» – и он без возражений запевал. Его голос был глубоким и страстным: высокие ноты взмывали в небеса, а низкие журчали как ручей. После смерти Юнбиня сваха Хуацяо наведалась к Сюин, намекая, что «жизнь длинная» и не стоит отказываться от нового замужества. Сюин вежливо отказалась. Сваха надула губы: «Что ты всё цепляешься за покойника?» Сюин промолчала. Как она могла объяснить посторонним, каким хорошим был Юнбинь? Когда работа в поле становилась невыносимой, она не решалась петь вслух, но в её голове всегда звучали его звонкие, радостные песни.

2

Время не просто бежало – оно летело на крыльях. Солнце и луна сменяли друг друга, как бы напоминая людям о скоротечности дней. В мгновение ока Юньбаю исполнилось три года. Самым употребляемым словом в его лексиконе было «голоден». Чувство голода глубоко въелось в его сердце, став неотъемлемой частью его бытия. Вторым по частоте словом было «чешется». Ещё будучи младенцем, он стал пристанищем для блох и вшей, которые бесцеремонно обитали на его теле. Беспомощный, он лишь хмурился и громко плакал. Теперь, в три года, он уже научился у своих односельчан кое-каким навыкам борьбы с паразитами.

Пользуясь хорошей погодой, Юньбай прислонился к углу стены, снял одежду и, вывернув её наизнанку, начал давить вшей ногтями. На солнце эти насекомые двигались неторопливо, и даже такие неуклюжие детские пальчики, как у Юньбая, легко их ловили. Он поднял руку, чтобы рассмотреть под солнечным светом свои ногти, окрашенные в тёмно-красный цвет, и, подражая своему четвёртому брату Юньцину, с удовлетворением щёлкнул пальцами и глубоко вздохнул.

Юньцин, вернувшись домой, увидел, как Юньбай сидит в углу и ловит вшей. Он окликнул младшего брата. Юньбай вечно недоедал, его тело было слабым и худым, а на тонкой шее непропорционально держалась большая голова. Поднять её казалось для него целым усилием. Он пробурчал Юньцину: «Четвёртый брат, я голоден».

Юньцин тоже был голоден, но вид брата пробуждал в нём ещё большее сострадание. Когда умер их отец, Юньбай ещё не был отлучён от груди, и у него не осталось никаких воспоминаний о нём. Играя с другими детьми, он иногда сталкивался с задиристыми мальчишками, которые дразнили его, говоря: «У тебя нет отца». Юньбай только плакал в ответ, а Юньцин объяснял ему: «У нас есть отец, просто он умер два года назад». Слёзы ручьями текли по щекам Юньбая, и Юньхун, увидев это, раздражённо дал ему две пощёчины, назвав плаксой. Юньцин не бил младшего брата. В его глазах Юньбай был даже несчастнее, чем он сам. Ведь он сам нёс ритуальное погребальное знамя (инхуныфань) для души отца, и эта сцена навсегда запечатлелась в его памяти. Юньбай же даже не был уверен, был ли у него отец, и постоянно спрашивал об этом мать и старших братьев и сестёр.

Юньцин развернулся и снова вышел из дома. Он только что отказался от предложения Лоханя, но теперь передумал. Ему хотелось догнать его и сказать: «Я согласен на твоё предложение, пойдём вместе».

Лохань с самого утра пришёл к Юньцину, чтобы позвать его вместе пойти воровать персики в саду на западной окраине деревни. Персики созрели, и их сладкий аромат витал в воздухе, вызывая у ребят слюнотечение. Но это была чужая собственность, как можно было просто так взять и сорвать их?

В прошлом году Юньцин столкнулся со смертельной опасностью, но смог выжить. Раны постепенно зажили, оставив лишь грубые шрамы между ног, которые никогда не исчезнут. Лохань с детства был близким другом Юньцина, но после того, как тот оправился от ожогов, он больше не участвовал в детских соревнованиях, кто сможет пописать дальше или дольше. Отец Лоханя был инвалидом, а мать – слепой, поэтому дома им было не до воспитания. Лохань был прямолинейным и считал, что Юньцин не хочет с ним общаться, потому что стыдится его.

Утром, когда Юньцин хотел справить нужду, он попытался скрыться от Лоханя, подыскав укромный уголок. Лохань, обидевшись, гневно выкрикнул:

– Взрослые говорят, что ты после поджога стал как девчонка, что твоя «птичка» улетела. Это из-за этого ты не хочешь вместе с нами писать?

Юньцин, разозлившись, спустил штаны и, указав на свой член, спросил:

– У девочек такое есть?

Лохань ухмыльнулся, поняв, что Юньцин всё ещё тот же и ничего у него не пропало. Стоя бок о бок, они вместе пописали, их струи взмывали вверх, сверкая на солнце. Лохань, заметив, что струя Юньцина бьёт ещё выше, почувствовал облегчение и необъяснимый восторг. Он спросил:

– Хочешь персиков?

Кто бы не хотел персиков? От одной мысли о сочной и сладкой мякоти во рту появлялась слюна. Лохань, наклонившись к его уху, шепнул:

– В последние дни сторож сада, Железный Молот, каждый день в обед пьёт и храпит так, что гром гремит. Мы зайдём, сорвём несколько персиков, и он ничего не заметит

Юньцин покачал головой, отказавшись от предложения Лоханя. Он считал, что идти в сад, особенно под носом у Железного Молота, было всё равно что «рыть землю под ногами у тигра».

Прозвище Железный Молот красноречиво намекало на то, что иметь дело с ним – плохая идея. Сначала его звали просто Молот – уж больно часто он его употреблял в разговоре. Да и в драке его кулаки работали как молоты, обрушиваясь на врагов. Его крики «Молот! Молот!» звучали, будто подбадривание самого себя. После подобного зрелища желающих продолжать бой почти не оставалось, все предпочитали бегство.

Если кто-то осмеливался назвать его Молотом, он не стеснялся пустить в ход кулаки, так как в деревнях на севере Сычуани это считалось оскорблением. Позже кто-то добавил к прозвищу слово «железный», и этот крепкий мужчина с радостью принял новое имя. Он считал, что это подчёркивало его силу и твёрдость характера, а Железный Молот звучало вполне подобающе его силе.

Производственная команда приставила такого человека охранять сад, чтобы пресечь пересуды и зависть. Юньцин не хотел связываться с Железным Молотом и сразу отказался. Но вернувшись домой и услышав, как Юньбай говорит «голоден», он передумал. Вспомнив слова Лоханя: «Юньцин, я вижу, твой «птичка» на месте, ты не стал девочкой, но отчего же ты стал таким трусливым? Раньше ты был смелым, даже на верхушках бамбука гнёзда разорял!» Юньцин тогда лишь фыркнул, но теперь, под палящим солнцем, в нём проснулась решимость. Направляясь к Лоханю, он подбадривал себя: «Я мужчина, чего мне бояться какого-то Железного Молота? Мой брат дома голоден, я принесу ему персиков, чтобы он порадовался».

Лохань, увидев, что Юньцин передумал, радостно и таинственно прошептал: «Я даже Эрданю и Тяньгоу не сказал, они слишком шумные. Сегодня только мы вдвоём пойдём на дело». Юньцин подумал, что Лохань наконец-то проявил смекалку. Воровать персики в саду – это не то же самое, что идти на Цзинъянган сражаться с тигром. Не нужно было собирать целую толпу.

3

Июньский зной. Полуденное солнце уже вовсю пекло, раскаляя землю до такой степени, что воздух дрожал над тропинками. Приближаясь к саду, Юньцин почувствовал, как лоб покрылся испариной. Он не мог понять – это от палящего солнца или от сжимающего сердце страха? Внезапно его охватило дурное предчувствие, будто что-то не так, и он вспомнил, как старик Чжоу учил его писать.

Старик, сгорбленный и мудрый, веткой на влажном песке показал ему, как пишется его имя. «Цин в твоём имени, Юньцин, – это не просто цвет. Это оттенок молодой листвы после дождя, цвет нефрита, который носили благородные мужи древности. В старину считалось, что этот цвет несёт в себе стойкость бамбука, чистоту утренней росы и мудрость старых камней». Шестилетний Юньцин, конечно, не понимал таких сложных слов, но усердно выводил палочкой перед домом: «Лин Юньцин» – снова и снова, пока иероглифы не получались ровными. Он не знал точно, как выглядит этот загадочный «цин», но верил – цвет хороший. Отец с дедушкой Чжоу дали ему это имя, желая, чтобы тот вырос достойным человеком. А теперь он здесь, крадётся в чужой сад, как вор. Разве так поступают хорошие люди?

Лохань, в отличие от Юньцина, не страдал от подобных мыслей. Его курчавые волосы слиплись от пота, рубашка приклеилась к спине – но это было скорее от возбуждения, чем от жары. Он провёл ладонью по мокрому лбу, брызнул каплями на раскалённую землю, где они тут же исчезли с тихим шипением, и, оскалившись в ухмылке, прошептал:

– Давай быстрее, пока этот Железный Молот спит! Съедим пару персиков – и никакой жары, никакого голода! Даже пить не захочется!

От собственных слов у него слюнки потекли. Он громко сглотнул, облизнул пересохшие губы и, ловко изогнувшись, пролез под проволокой, ограждающей сад. Теперь, когда они уже здесь, пути назад не было. Лохань шёл впереди, ловко переступая между рядами деревьев, а Юньцин – следом, всё ещё сомневаясь, но покорно двигаясь за другом.

Персики висели на ветках, их розовые бока золотились на солнце, будто покрытые румянцем. Лохань не мог сдержать восторга – глаза его блестели, а руки сами тянулись к самым спелым плодам. Юньцин, стараясь не шуметь, быстро сорвал несколько штук, сунул их в просторные карманы и уже хотел предложить Лоханю уйти, но тот опередил его.

Сорвав самый красивый персик – тот, что алел на солнце, будто подрумяненный, – Лохань грубо протёр его о штанину и впился зубами в сочную мякоть. Сок брызнул ему на подбородок, но он даже не обратил внимания.

– О-о-о… – закатил он глаза от наслаждения. – Юньцин, да ты попробуй! Сладкий-сладкий! Этот толстый дурак Железный Молот сейчас храпит, как медведь в берлоге, гром не разбудит…

Его слова прервал громовой рёв:

– Кто сказал, что гром меня не разбудит?!

Лохань не ошибался в своих расчётах. Будь они здесь днём раньше – Железный Молот действительно спал бы мёртвым сном, растянувшись в тени с бутылкой самогона. Но два дня назад в саду уже побывали воры, и сторож, боясь гнева начальства, решил устроить засаду. Теперь он жаждал «поймать вора – проучить остальных», чтобы больше никто не смел покушаться на колхозное добро.

Однако была и вторая причина, по которой Железный Молот сегодня не спал – причина, которую мальчишки не могли даже предположить. Сегодня он даже не притронулся к бутылке. А ведь пил несколько дней подряд, празднуя… что? Железный Молот думал, что скоро женится.

Ему было 33 года – по меркам конца 70-х это уже «засидевшийся холостяк». Сильный, здоровый, тем не менее он никак не мог найти жену. Всё потому, что хотел не просто жену, а красавицу, а те предпочитали городских парней с пропиской, рабочих, военных или хотя бы сыновей деревенских начальников. Кому нужен этот грубый, неуклюжий верзила с лицом, словно вырубленным топором?

Но несколько дней назад на рынке произошло невероятное – молодая девушка улыбнулась ему. Не просто разок, а целых три раза! Малограмотный Молот когда-то слышал от деревенского сказочника историю про «три улыбки» – как красавица Цю Сян тремя улыбками покорила сердце художника Тан Боху. Разве хоть одна женщина, кроме его покойной матери, улыбалась ему так? Да и та чаще косилась на него с раздражением, чем с любовью.

Он узнал, что красавица из соседней деревни Минъюэ ещё не замужем. Обрадованный Молот тут же нанял сваху Хуацяо, сунул ей в руки щедрый задаток – не пожалел даже бутылку хорошего вина. Сваха, хоть и сомневалась в успехе, не смогла устоять перед такой наживкой.

Но вчера она вернулась с плохими вестями. Оказалось, девушка смеялась не потому, что он ей понравился, а потому что у него к верхней губе прилип кусочек зелёного лука. В сочетании с его узкими глазами и густыми бровями это создавало комичный эффект – он стал похож на японского солдата из тех, что показывают в кино.

Разочарованный сторож сегодня даже не смотрел в сторону бутылки. А тут ещё эти мальчишки…

– Ах вы мелкие паршивцы! – заревел он, хватая обоих за шиворот так, что у них затрещали швы на рубашках. – Вот я вам устрою экскурсию, разбойники!

Его гнев был страшен. Всё смешалось в нём – и обида на ветреную красавицу, и злость на вчерашних воров, которых он не поймал, и стыд перед начальством. Всё вылилось на этих двоих. «Раз вы осмелились, как легендарный Сунь Укун, красть небесные персики – теперь пеняйте на себя!»