Читать книгу Белая ведьма - - Страница 4

Ветер принёс весть первым. Не запах – его перебивала смола и гниль. Звук. Далёкий, мерный, человеческий. Топкий, глухой стук – удар обуха о дерево. Потом – треск. Не тот, знакомый, сухой треск падающего от старости кедра. А чёткий, влажный, методичный хруст – будто лес методично ломают по суставам, но медленно, с тяжким усилием.

Она замерла на скале, и замерла вся её стая. Светящиеся глаза волков устремились в одну точку на горизонте, откуда долетал этот мерный, неумолимый стук. Лес в той стороне уже не пел. Он стонал. Она почувствовала это кожей – вибрацию земли от падения великанов, пульсацию страха, что струилась от всех живых существ, бегущих оттуда.

Она пошла на разведку одна, велев волкам ждать. То, что она увидела, заставило её – бессмертную, неуязвимую – впервые содрогнуться от чистого, леденящего кошмара.

Была не просека. Была рана. Узкая, грязная полоса земли, утыканная обрубками могучих стволов, похожих на разбросанные кости. Но не было чудовищ из железа и дыма. Были они. Люди. Мужчины в посконных портах и тулупах, с грубыми, загорелыми лицами. Они работали молча, с сосредоточенной, потной жестокостью. Один, упершись ногой в ствол, с размаху вгонял в плоть дерева длинный, тяжелый топор. Металл со стоном вгрызался в древесину. Двое других, уперевшись плечами в длинные жерди-ваги, с хриплым криком «Поддай!» налегали на подпиленный ствол. И вековой исполин, с медленным, страшным скрипом, падал на землю, сотрясая её и поднимая тучи хвои и пыли. Звук его падения был глухим, окончательным, как удар по сердцу.

Они не пожирали лес машинами. Они отвоевывали его у тайги сокрушительным, грубым трудом. Рядом дымили костры, где смолили пни, и стояли примитивные деревянные волокуши. Запах был человеческий: пот, деготь, дым костров и свежей щепы. Запах покорения.

Но это было только начало. След привёл их дальше, к краю леса, туда, где тайга отступала перед поселением. Она впервые увидела творение людей.

Небольшая деревушка, окружённая частоколом из заострённых брёвен. Низкие, закопчённые избы с маленькими волоковыми окошками. Грязь, перемешанная с навозом и щепой. И люди. Много людей. Мужики с топорами у пояса, бабы в холщовых сарафанах, таскавшие воду в берестяных бураках, дети – полуголые, грязные, резвящиеся у тына.

Она стояла на опушке, в тени последних кедров, и волки, прижавшиеся к ней, глухо рычали. Она смотрела на это скопление существ, которые должны были быть ей сородичами. И не чувствовала ничего, кроме леденящего отчуждения.

Они были хрупкими. Шумными. Но в их движениях была упрямая, тупая сила, а в глазах – не звериная ясность, а смесь усталости, злобы и простого, животного существования. Она видела, как один мужик грубо оттолкнул женщину с коромыслом. Видела, как подростки загоняли в угол щенка, тыча в него палками. Видела пустые, потухшие взгляды старика, сидевшего на завалинке.

Это не была цивилизация. Это была сила, грубая и примитивная, одетая в лохмотья и вооружённая сталью и огнём. Они не жили в гармонии с миром. Они выгрызали у него место для себя, не глядя по сторонам. И сейчас они методично, топор за топором, убивали её мир. Её дом.

В её груди, где много лет теплилось только тихое пламя материнской любви, вспыхнуло новое чувство. Холодная, беззвёздная тьма. Не слепая ярость зверя. А тихое, бездонное понимание: эта угроза была упорной, многочисленной и бесчувственной, как сама смерть. И решение созрело молча.

Она повернулась к своей стае. Светящиеся в сумерках глаза её волков отражали её собственный, каменный взгляд. Она не произнесла ни звука. Но они всё поняли. Поняли по опустившимся ушам, по напряжению в её плечах, по тому, как воздух вокруг неё стал холоднее и гуще, будто перед грозой.

Угроза обрела форму, запах пота и дыма, и звук – мерный, неумолимый стук топора. У неё теперь было лицо. Лицо этих грубых, загорелых, смертельно упрямых существ. И лес, её лес, стонал у неё за спины. Она дала ему обещание не словами, а всей своей чудовищной, древней сущностью.

Они пришли в её дом с топорами. Теперь она пойдёт в их – с тишиной и когтями.

Она пошла одна, на рассвете. Надела шкуру, выделаную когда-то для тепла, и смазала лицо и руки древесной золой, чтобы скрыть неестественную белизну кожи. Волкам велела ждать на глухом болоте – её последний, непререкаемый приказ. Стая подчинилась, но светящиеся глаза полыхали тревогой.

Она не вошла в деревню. Она явилась из леса утром, когда первая стража у ворот менялась. Замерла на опушке, в полосе тумана, безоружная, с пустыми руками. Просто смотрела.

Их заметили. Крики, суета. Потом – осторожное приближение двух мужчин с рогатинами. Она не двинулась с места. Просто смотрела на их лица – обветренные, покрытые морщинами и странной растительностью (бороды, она позже узнает это слово), на их глаза, в которых читались страх, любопытство, а затем – изумление.

Она была слишком прекрасна, даже под слоем грязи. И слишком странна. В её движениях была грация хищника, а взгляд был пуст и глубок, как лесное озеро.

– Ты чья? Откуда? – спросил старший, суровый. Она только покачала головой. Голос. Она почти забыла его звучание.

Они приняли её за пропавшую, за отбившуюся от своих, за «лесную диковинку», посланную самим лешим, чтобы испытать их. И в их жестоком мире сработал древний закон гостеприимства и суеверный страх перед темнотой тайги. Её ввели за частокол.

Учение. Они начали «очеловечивать» её с простого. Женщины, крестиясь, научили её доить козу. Её пальцы, способные разорвать глотку лосю, с непривычки чуть не сломали животному ногу, но она научилась – быстро, с пугающей точностью. Ей показали, как месить тесто. Её руки раздавили первую краюху в твёрдый ком, но вторая уже получилась почти правильной. Ей дали ложку. Она долго смотрела на этот изогнутый кусок дерева, прежде чем понять его назначение. Её учили словам: «хлеб», «вода», «огонь». Она повторяла их без выражения, как попугай, её собственный голос звучал для неё чужим и плоским.

И всё это время она наблюдала. Она видела, как они смеются, а в глазах остаётся усталость. Как они делят скудную еду, а потом тот же мужчина бьёт жену за пролитое молоко. Как дети играют в «охоту на медведя», и в их играх та же жесткость, что и у взрослых на самом деле. Они были непоследовательны. Добры утром и злы к вечеру. Щедры к ней, незнакомке, и скупы друг к другу.

Вопрос. Он гвоздем сидел в её голове: Почему я не такая? Она не чувствовала усталости после целого дня работы. Её не тянуло к грубой похлебке, запах крови из-за забора, где резали овцу, будил в ней острый, едкий голод. Она не боялась темноты, а, наоборот, чувствовала, как в сумерках её слух и зрение обостряются. Их шутки были для неё пустым звуком, их слезы – загадкой. Она смотрела на своё отражение в воде колодца: та же форма, что у них. Но внутри – другое. Холодный, тихий механизм, наблюдающий за миром сквозь стекло. Она играла роль, но роль не прирастала к сути.

Тень. А тем временем за её спиной ткалась иная история. Её странности не остались незамеченными. Старый охотник Семён, чей глаз был зорче других, первым прошептал на сходке: – Зверь на неё не смотрит. Псы перед ней жмутся, хвосты поджав. И следы у частокола – не её. Волчьи. Да не простые – великие, светятся в темноте, сказывали. Нашлась бабка-знахарка, которая качала головой: – Нечисто это. Она – приманка. Лесная нечисть её подослала. Пригляделась к нам, а теперь приведёт свою силу. Ту, что светится. Страх перед лесом, всегда живший в них, обрёл новую форму: прекрасную девушку и её невидимую, жуткую стаю.