Читать книгу Псинапс - - Страница 3

Жил-был старый воин. И был у него сын. Мальчишка, смышлёный не по годам, да только больно хилый.

Так и эдак пытался воин воспитать в сыне бойца. Но все тщания его были тщетны. Тот падал челом оземь, не успев и раза отжаться.

И увидел воин: сын его слаб и немощен. И сказал он ему: «Пойди прочь от меня! Отрекаюсь от тебя навеки».

Напрасно жена воина того, мать сына его, упрашивала мужа смягчиться. Гнев его был безумен. И воля его была непреклонна. Услышав мольбу, он рассвирепел пуще прежнего. И щеки его загорелись алым пламенем. И изо рта вместо слов полилась кипящая желчь.

«Коли жаль тебе твоего пащенка, эдакая ты сука, так хватай его за шкирку и проваливайте оба!»

Женщина не простила мужу злого слова. С тяжелым сердцем собрала она сына в дорогу и пошла с ним, куда глаза глядят. А воина прокляла в сердцах страшной ненавистью.

Долго-долго плутали сын и мать меж избушек и ив. И в целом мире не было им места, окроме того, что подле друг друга нагрето. Куда бы они не пришли, люди гнали их прочь. Скот подыхал, как они появлялись. Младенцы плакали и отказывались есть. И несчастья случались, и беды. Видели люди – и боялись. И верили, что все злое этой женщине подчиняется. «Уходи, – говорили, – по добру, по здорову. Страшная ты ведьма, злая! Уходи, не то с вилами на тебя пойдем!»

Так и скитались мать и сын из деревни в деревню, пока не нашли себе дом. Тот стоял чуть поодаль, на отшибе. Заброшен был дом: не жилой. И стоял в запустении не год, не два и не сто.

Но шли годы, калилась сталь. Поздний рост догнал сына. Возмужал он, раздался в плечах. Мускулы от работы сделались сильными. И отжаться он теперь мог. И березу руками свалить умел.

Да и характер подоспел. Окреп мальчишеский ум, серьезным стал. И жгучая суровость в нем появилась.

И увидела мать: вырос сын и стал воином. Сжалось ее материнское сердце. Чуяло оно беду неминуемую. Да только как уберечь? Коль характер отцовский, так ничего не остается, кроме как небеса молить.

И настал судный день. И спросил сын мать, где дом того старика, что был воином и отцом, но стал сволочью дикою. Долго-долго упрашивала его бедная женщина смириться. «Прости его», – говорила она, – сам творил, что не ведал». Но чем горячее были ее молитвы, тем пуще пламенело сердце молодого воина. Жаждало оно справедливости и мести.

Наконец, увидела мать, что гнев сына ее жгуч, как крапива, и неукротим, как медведь. И испугалась она, как бы не погубил он сам себя этим гневом.

Сдалась мать и сказала: «Отец твой там же, где снега. Его изба всегда черна. Ведет к ней тропка через лес. Но берегись – живет там бес».

И пустился молодой воин в путь. Могучей стрелой по лесам помчался. И был взор его дик и застлан ненавистью. И за спиной, меж могучих плеч, сиял, оскалясь, острый меч.

Храбро шел воин по лесу. Терпеливо сносил и холод, и голод. Ночевал на сырой земле под небом. И ягоды ел, и коренья.

Но тернист и долог оказался путь воина. Одежды его изорвались ветвями колючими. Меч заржавел от дождей. Покрылся испариной лоб его и иссякли силы. И рухнул наконец воин на колени, изможденный и смиренный. И стал молить небеса указать ему путь.

Но небеса хранили молчание. Не спешили они ему отвечать. Устал воин ждать и проклял небо. В тот же миг заволокло его тучами. Звери попрятались, птицы умолкли. И солнце сокрылось из виду. И густая мгла окутала лес.

Страх охватил сердце воина, но был он ему противен. Не желало гордое сердце смириться. Обозлилось оно на небо, как и на отца своего. Все ругал воин свет и ругал. И тьма его поглотила.

Показались в кустах два глаза. Горели они ярко, будто свечи. Увидел их воин и решил, что поборол волю неба. И что сам бог пришел ему служить.

Встал воин на ноги. «Выходи!» – приказал он тому, кто прятался.

Глаза покорились воле воина. И вылезли они из кустов. И увидел перед собой воин костлявое чудище. Ребра его торчали, кости его гремели. Тело его было черное, рваное. И только дьявольские глаза горели в пустых глазницах.

Открыло рот чудище и заговорило: «Звал ты меня, воин. Молил ты меня, воин. Так протяни мне руку. Пожми ее и проси, чего желаешь так горячо».

Посмотрел воин дьяволу в глаза. И не нашел в них ни тепла, ни света. Горели они ярко, но пусто, будто слепота царила в сих веках.

Пошатнулся воин, будто хмеля наелся. Усомнился воин в праведности мести своей. И подумал он: дурны мои помыслы; нечисто мое сердце. И ужасно чудище с глазами дикими. И страшны его речи, и льстивы.

Тогда воин отнял руку от существа. И скривился, будто обжегся.

Усмехнулся искуситель, увидев отвращение воина. И раззадорился он в дьявольском веселье. Желтее желтого сделались его глаза. Чернее черного стало в лесу. И захотело чудище во что бы то ни стало сломить волю воина.

«Право твое, юный путник. Вижу: сильна твоя воля, чисто твое сердце. Оставлю тебя – иди с миром туда, куда шел. Но знай – слежу за тобой. По пятам твоим я иду. И коль клин раскалится – позови. И коль кровь забурлит – попроси. И вернусь я, и тенью твоею стану, и возьму твою душу, и станет она мне сладким медом».

Ужаснулся путник речам нечестивого. Отшатнулся от него, защитясь крестным знамением. «Поди прочь, проклятая нечисть!» – крикнул он не человеческим голосом.

Засмеялось чудище в ответ дьявольским смехом. И гром сотряс небо. И земля сотряслась дрожью. И молния ударила в ель.

Рухнула она подле воина, едва-едва не пришибив. Упал он на землю и посмотрел в лицо дьявола. Разгорелись его глазницы ярче прежнего. Как сухая трава на ветру распалились. И охватило пламя дьявола, и пропал он. Только горели кусты на том месте да блуждал по лесу страх. И звенел смех тот в ушах воина долго-долго. Бежал он, не видя дороги, и боялся оглянуться. Сердце его бешено колотилось.

И все тени ему мерещились. И все казалось, что чьи-то лапы его хватают за ноги и руки.

Не заметил воин, как лес остался позади. И тучи скрылись, и мгла рассеялась. Показался из нее месяц и осветил дорогу.

Шел воин по глубоким сугробам. Кругом за версту ни души не было. И хотя холод кусал щеки, не было ветра, так что путь его был долог, но легок. Успокоилось его сердце, унялся страх. Шел воин и благодарил небо за то, что вышел из леса живым.

Наконец вышел он к селу. С краю стояла изба. Черны были ее окна, глухи были ее ставни. И понял воин – вот дом, что он ищет.

Подошел воин к избе и постучался. И отворила ему двери черноглазая женщина. Удивилась она незваному гостю. Осмотрела с ног до головы и поняла: должно обогреть у очага изнуренного путника.

Пустила женщина чужака в дом и кликнула мужа. Вышел он и спросил, кого нынче черт принес.

Увидел воин отца и застыл. И тот посмотрел на него, но не признал в нем немощного отрока: возмужал он, богатырь вылитый сделался. Старик спросил гостя, откуда он явился и куда держит путь. «Издалека иду, – ответил воин, – в теплые края».

Подивился старик чудному путнику. Неужто и люди перелетные бывают, словно птицы? Да раз уж так, разве не в самые холодные края он забрел? Но да бог с ним: мало ли, с пути сбился.

Прибежали из комнат дети. Три мальчишки черноволосых, темноглазых. Роста все разного, но породой связаны. Стало любопытно тоже взглянуть, кого черт нынче принес.

И тогда старик просил жену свою накрыть стол. Стоял тот, деревянный, посреди избы, красной скатертью укрытый. И принесла женщина ужин. Разные яства подала она. И мясо здесь было оленье. И грибы соленые, и рыба. И тарелка с плюшками свежими. И настойка домашняя из дикой вишни.

Теплый прием оказала семья путнику. Ел он и пил, и обогрет был. И за столом со всеми сидел, и разговаривал. Добры к нему были все и внимательны.

И поведал ему старик о сыновьях своих. «Этот, – говорит, – младший, шести лет от роду нет, а уже полена тягает. Этот, средний, десять лет на земле прожил и охотиться мастер». Наконец, старик указал на старшего сына: «А вот этот – самый первый из сыновей моих. Уж восемнадцать ему стукнуло. Им горжусь я боле прочих. Силен, ловок, красив и стоек. Руками творить мастер – и поделки стругает, и песни слагает. А сердцем какой – чес слово, святой! Я, как родился он, так и покаялся пред богом, что грешник я страшный и сына такого не достоин. И жене своей ноги целую – та тоже святая-пречистая. И другим сыновьям говорю: смотрите на старшего и учитесь, как он жить, ибо он лучше, чем отец ваш во сто крат».

Выслушал воин его речи с улыбкой. Но нутро его изнывало и мучилось. И болело в нем что-то нестерпимо и остро.

Улыбались сыновья, слушая похвалу отцовскую. Опускали глаза, румянясь, а потом и вовсе – откланялись перед батюшкой. Со стола выйти попросились. И пошли убирать остатки и миски.

«Вон они у меня какие! Не бездельники безрукие, а мужчины настоящие».

Глубокая уж ночь настала. Стали все спать укладываться. Но не шел сон в чумную голову воина. Поднялся он и стал ходить по избе. Тяжелые то были шаги, мрачные.

От шагов его проснулся старик и спросил: «Что мучает тебя, путник?»

Отвечал воин, злом омрачаясь: «Скажи мне, старик, подлинно, что эта женщина – жена твоя?» Удивлялся старик расспросам чудным, но ответствовал: «Кем же еще ей быть, коли живет со мной и детей со мной растит?»

Молодой воин нахмурил брови. Хотел он вынудить старика сознаться во грехе. И продолжил он спрашивать: «Пусть так, старик, твоя правда. Но не было ли у тебя жены доселе, покуда эта не появилась?»

Застыл старик, как бы ошпаренный. Вспомнил он жену свою прежнюю и сына ее, что прогнал и обидел. Тяжко стало ему на сердце. Сожалел он о содеянном. И на исповеди вверял грех господу, прося прощения. И по ночам просыпался, как бы во аде горящий.

Но что за дело путнику до той жены? Что было, то минуло. Не захотел старик обличаться пред воином, не видя в том пользы ни семье своей, ни путнику самому. «Не знаю про что ты спрашиваешь, – сказал он воину, – а жена у меня одна и вовек одна будет».

Понял воин, что скрытен старик, и не стал расспрашивать его боле. «Верно это сказано, старче, – сказал он, – поговорил я с тобой и сон пришел. Пойду лягу на печь и спать буду». И поблагодарил воин старика, и распрощались.

Лег воин на печь, но не уснул. Жарко ему было, будто на углях лежал. Тогда встал он и лег на пол подле двери, но и там горело его тело, как в лихорадке.

Долго-долго ворочался он с боку на бок. Так и эдак пытался ложиться. Но не шел к нему сон, как баран строптивый. Только гнев к нему мчался, как голодный кабан.

Гнал его воин, гнал. Не хотел он более мести. Жалко старика, и детей, и жену его жалко. Коли счастливы они, так и ничего. И без него с матерью худо-бедно, да жили. И самому уже пора жену подыскать да семью состроить. Нет, не дело старое поминать, злом на зло отвечать.

Вспомнил воин и черта. Того, что глазами пылающими сам себя сжег и кусты попалил. Страшно боялся воин дьявольских слов. «Нет, – думал он, – не попадусь в его руки».

Так прошла ночь, и наступило утро. Рассвело небо, и воин просветлел. Собрался он было в дорогу, как вдруг остановил его старик. И сказал он ему: «Не повезло тебе, путник. На порог пришла вьюга. Коли выйдешь сейчас, так и поминай, как звали. Придется тебе пересидеть еще денек».

Делать нечего: остался воин в доме отца своего. И трудился он со всеми, и по хозяйству хлопотал. С братьями по отцу посуду из поленьев стругал. Да тесто на плюшки месил. Так и прошел день, и настал вечер.

Сели вновь за стол. Стали настойку вишневую пить. И сказал старик сыновьям: «Спойте, как умеете, для радости общей!»

Послушались сыновья и стали петь, а старший из них на баяне играл. И получалось у них складно, и слова были озорные, и сами они – добрые молодцы. Пели дружно и звучно.

Глядели на них отец и мать и радовались. Только воину не по нраву было их веселье. Дразнила воина их любовь. Стал он омрачаться и стих.

Посмотрел на него старик и сказал: «Ну, полно веселиться нам! Будет день новый, а нынче уж ночь». Похлопал по спине воина старик. И тот на секунду просветлел.

И вот разошлись все по комнатам да уснули.

Один воин не спал. Вновь с боку на бок ворочался. Не лежалось ему, не сиделось. Стал он отжиматься, чтобы тело уморить. Жарко ему было, как в преисподней. Сто потов сошло ручьями. Но все без толку. Рухнул воин без сил, но сомкнуть глаз все равно не мог.

Так прошла ночь, и наступило утро. Встали все к завтраку. Воин же есть отказался. И тут же заторопился в дорогу. Но старик опять остановил его. Сказал он ему с заботою: «Рано еще идти, путник. Там буран настоящий сделался. Высунуться не успеешь – околеешь».

Делать нечего: остался путник. Не хотелось ему погибать. Так же, как и вчера провел он день, отвлекаясь на хлопоты. Только братьев теперь избегал. И разговаривать вообще не спешил.

Вечером все сели за стол. Стал старик спрашивать сыновей, кто какой путь себе хочет избрать.

Младший сын отвечал: «Отец, мечтаю владеть искусством». Отвечал ему отец: «Славное это дело, сын мой. Какой же род искусства ты избрал?» И тот отвечал, что архитектором быть мечтает.

Доволен был отец и благословил сына. И рад тот был, что сможет дома строить.

«А ты кем быть желаешь?» – спрашивал он среднего. Тот, смутясь, отвечал: «Я, батюшка, мечтаю ученым стать. И науки изучать, и изобретать всякое». Удивлялся отец такому желанию. Но отвечал одобрительно: «Остр твой ум – твоя правда. Горд я отцом ученого сына быть». И краснел сын, и благодарил отца. И хлопал тот его по плечу. И мать его обнимала.

«А ты, первый из сыновей моих, кем ты будешь?» – спрашивал старик старшего сына. Тот отвечал добродушнее прочих: «Знаешь ты отче, люблю людей. И более всего хочу быть им полезным. Стану я врачом и лечить всех стану».

Растаяло сердце старика от этих слов. Рад он был слышать, что любимый из сыновей его избрал врачебную службу. «Обрадовал ты меня более прочих, – сказал он ему, – но и остальные хороши. Восславите вы наш род и отца с матерью ваших». Обнял старик жену и посмотрели они друг на друга с умилением.

А воин опустил глаза в пол. Застлала ему взор белая пелена. Вспомнил он свое детство. И как отцу говорил о любви к наукам. И как просил разрешить ему рисовать красками. Да только не слушал его тогда отец. Не нравились ему эти дела. «Выбери мужеское ремесло, – говорил он, – и не позорь меня».

Неужели все дело в силе? Раз уж есть – выбирай, что душе угодно. А если нет – то и другого ничего не дозволено. И любит старик своих сыновей, и уважает. А его презирал и гнал за то, что слаб он телесно. Несправедливо это и подло. И зависть поработила сердце воина.

Ночь настала, и не шел сон. Крутился воин, горело его тело. Глаза к темноте привыкли и стали видеть в ней свет. Сердце его тяжело стучало. Больно так, как бы драл его еж. А в висках застучала кровь, и говорила она воину: «Несправедливо, несправедливо, несправедливо…»

И не мог воин больше владеть собой. Сдался он, обуреваемый болью, гневу. Расслабилась воля его и вспыхнули глаза его. Встал он, вышел из избы и запер на ключ.

Стоял воин и ждал. Ждал, пока стихнут вопли. Искры кружились в воздухе вместе со снегом. Горела изба ярко-ярко, и даже пурга не мешала огню. Кричал его отец, кричали его сыновья. И громче всех кричала их мать.

Кровь стыла в венах от этих стонов. Смешивались они с ветром. И ветер выл, будто вместе с семьей той горел. Знали они, что умрут. Что не выбраться, коли снаружи дверь не отворят. И кричали, обнявшись все пятеро. А изба пылала, как печь. И волос на голове ни у кого не осталось. И одежды пеплом стали. И кожа превратились в угли.