Читать книгу Загадки мистера Харрингтона - - Страница 4

Ужин закончился в молчании. Капитан Фелпс первым покинул стол, бросив салфетку на пол – жест, выдававший скорее страх, чем гнев. Остальные последовали его примеру, разбредаясь по углам гостиной, как пугливые птицы, ища укрытия от надвигающейся бури. Дождь усилился: теперь он не стучал, а хлестал по окнам, превращая стёкла в мутные щиты между домом и миром.

Элеонора осталась у камина, наблюдая за огнём. Пламя отбрасывало дрожащие тени на стены, и в этом мерцании портреты предков Харрингтонов казались живыми – губы шевелились, глаза поворачивались, пальцы на вышитых жилетах сжимались в кулаки. Но один портрет притягивал взгляд с неодолимой силой.

Он висел над каминной полкой, чуть смещённый вправо, будто его недавно трогали. На полотне был изображён молодой человек лет тридцати – не Реджинальд, хотя сходство бросалось в глаза: те же тонкие губы, тот же пристальный взгляд, но в глазах портретного юноши читалась не осторожность брата, а дерзость, почти вызов. Он был одет в охотничий костюм начала века, с ружьём в руке и соколом на перчатке. Внизу, едва различимой кистью, была выведена надпись: «Альджернон Харрингтон, 1812».

– Первый Альджернон, – раздался за спиной тихий голос доктора Ли. – Основатель состояния семьи. Говорят, он не охотился на лис – он охотился на людей. Долговых должников. Приводил их сюда, в болота, и… терял.

Элеонора вздрогнула.

– Вы верите в эти слухи?

Доктор пожал плечами.

– Я верю в то, что болота хранят кости. И в то, что портреты иногда знают больше, чем их владельцы.

Он указал на картину.

– Посмотрите внимательно. Что вы видите?

Элеонора пригляделась. И тогда заметила то, что ускользнуло при первом взгляде: в отражении глаз юноши – крошечном, едва уловимом – виднелась не гостиная, а оранжерея. И в этом отражении стояла женщина в белом платье, подняв руку к лицу, будто прячась от взгляда художника.

– Это… невозможно, – прошептала Элеонора. – Художник не мог отразить оранжерею в глазах модели. Она находится на другом конце дома.

– Возможно, он писал портрет не здесь, – предположил доктор Ли. – Или… отражение появилось позже.

В этот момент к ним подошла Изабелла Кроули. Лицо её было бледным, губы подрагивали.

– Вы тоже его видите? – спросила она, глядя на портрет. – Он смотрит не на нас. Он смотрит… туда.

Она указала пальцем на пустое кресло у окна – то самое, в котором сидел Реджинальд во время их последней встречи три года назад. Кресло было пустым, но подлокотник его был чуть сдвинут, будто кто-то только что встал.

– Каждый раз, когда я оборачиваюсь, он смотрит туда, – прошептала Изабелла. – Не на меня. Не на дверь. А на то место. Как будто ждёт его.

Элеонора вспомнила рассказы о «живых» портретах в старых усадьбах – о том, как глаза следят за гостем, как выражение лица меняется в зависимости от времени суток. Но здесь было иное: портрет не следил. Он ждал.

– Это не первый Альджернон, – вдруг произнесла леди Агата Брамли, подойдя к ним. Её голос дрожал, но в нём звучала странная решимость. – Это Реджинальд. Портрет написан пять лет назад. А подпись… подпись подделана.

Все замерли.

– Как вы можете быть уверены? – спросил доктор Ли.

Леди Агата не ответила сразу. Она подошла к портрету, встала на цыпочки и провела пальцем по краю рамы – там, где тень скрывала трещину в позолоте. Под трещиной обнаружилась другая надпись, едва заметная: «Р.Х., 1903».

– Я узнала его перстень, – тихо сказала она. – С печаткой в виде филина. Реджинальд носил его всегда. А на портрете первого Альджернона не могло быть перстня, сделанного в тысяча восемьсот девяносто первом году.

Элеонора вгляделась в руку модели – и действительно, на мизинце блестел знакомый перстень. Сердце её заколотилось.

– Но зачем Альджернон повесил портрет брата под чужим именем?

– Чтобы скрыть то, что не должен был скрывать, – ответил доктор Ли. – Или… чтобы указать на то, что мы должны увидеть.

Он подошёл к портрету и осторожно надавил на глаз юноши – левый, тот, в котором отражалась женщина в оранжерее.

Послышался тихий щелчок.

Портрет медленно отъехал в сторону, открывая нишу в стене. Внутри лежала потрёпанная записная книжка в кожаном переплёте. На обложке – монограмма Р.Х.

– Дневник Реджинальда, – прошептала Изабелла.

В этот момент дверь гостиной с силой распахнулась. На пороге стоял Альджернон Харрингтон. Его лицо было искажено – не гневом, а чем-то более страшным: отчаянием.

– Не трогайте это! – крикнул он.

Но было поздно. Элеонора уже взяла книжку. И в тот же миг портрет над камином качнулся на петлях – не от ветра (окна были закрыты), а будто его толкнула невидимая рука. Полотно повернулось лицом к стене, закрывая нишу.

Альджернон замер. Плечи его опустились.

– Он всегда так делает, – прошептал он. – Когда кто-то берёт то, что ему не принадлежит… портрет отворачивается. Реджинальд верил: это дом сам выбирает, кому раскрывать свои тайны.

Он подошёл к камину и провёл ладонью по обратной стороне портрета. Там, на холсте, был выведен стих – не краской, а чем-то тёмным, похожим на засохшую кровь:

Семь гостей придут в туман,

Семь секретов – не обман.

Кто возьмёт чужой дневник,

Тот увидит свой родник.

– «Родник»? – переспросила Элеонора.

Альджернон повернулся к ней. В его глазах плескался ужас.

– В болотах нет родников, мисс Вайт. Есть только топи. И когда болото «показывает родник» … это значит, что оно готово принять новую жертву.

Где-то наверху раздался звук разбитого стекла. Затем – вскрик Изабеллы Кроули, которая первой сообразила:

– Это из моей комнаты! Моё окно!

Все бросились к двери. Но Элеонора осталась. Она раскрыла дневник Реджинальда на первой попавшейся странице. И прочитала:

«23 сентября 1903 г. Альджернон знает про оранжерею. Знает про девочку. Но он не знает самого главного: яд в гардении работает только если жертва сама этого хочет. А я… я хотел».

Под записью была приклеена засушенная белая гардения. И рядом – крошечный, едва заметный рисунок: два брата, держащиеся за руки над картой болот. Между их силуэтами была нарисована трещина.

Элеонора подняла глаза на портрет, всё ещё повёрнутый к стене. И вдруг поняла: отражение в глазах модели было не случайностью. Женщина в белом – это не призрак. Это она сама. Только в другом платье. Только с другим выражением лица – спокойным, почти умиротворённым.

Как будто она уже побывала в этом доме. Давно. Очень давно.

А за окном, сквозь шум дождя, донёсся новый звук: тихий, мерный тик-тик-тик – будто чьи-то карманные часы отсчитывали время до следующей смерти.