Читать книгу Московские мечты - - Страница 14

Поезд из аэропорта Фьюмичино нёсся к Риму, и Ася чувствовала, как нарастает тревога. После умиротворяющей гармонии Парижа её встретил оглушительный, почти вульгарный гам южной столицы. На вокзале Термини пахло потом, жареными каштанами и выхлопными газами. Таксист, смуглый жизнерадостный тип, орал в телефон, лихо объезжая пробки и жестикулируя так, что машина виляла.

«Мама миа!» – это восклицание Ася слышала каждые пять минут. Оно могло означать что угодно: восторг перед удачно припаркованной машиной, ужас от цены на кофе, призыв к небесам взирать на римское безобразие.

Её комната в пансионе near вокзала оказалась настолько мала, что чемодан не помещался на полу. Но из окна открывался вид на крыши – терракотовые черепицы, спутниковые тарелки, развешенное бельё и купол какой-то церкви вдали. Этот вид был настолько живым и настоящим, что Ася внезапно рассмеялась. Рим не пытался ей понравиться. Он был таким, каким был – громким, театральным, слегка потрёпанным и оттого бесконечно обаятельным.

Первый вечер она провела, просто бродя. Заблудилась в лабиринде переулков Пьяцца-Навона. Из каждого кафе доносились взрывы смеха, звон бокалов. Пожилые синьоры в идеальных костюмах неспешно прохаживались, обсуждая что-то с невероятной серьёзностью. Девушки на мотороллерах, развевающиеся волосы как шлейф, лихо объезжали пешеходов. Здесь царил священный хаос, и Ася, к своему удивлению, почувствовала в нём уют.

На следующее утро она отправилась в Колизей. Очередь была гигантской, солнце палило нещадно. Купив бутылку воды у уличного торговца, она прислонилась к древней стене, закрывавшей глаза. И сквозь шум толпы ей почудился иной гул – рев пятидесятитысячной толпы, лязг оружия, рычание зверей.

Открыв глаза, она увидела, что к ней подошёл пожилой смотритель в униформе.

– Stanca? – устала? – спросил он на ломаном английском.

– Un po’, – немного, – кивнула Ася, вспомнив несколько заученных фраз.

Мужчина улыбнулся.

– Они все устают, – кивнул он в сторону очереди. – Бегут, смотрят, фотографируют. Убегают. А камни… камни ждут. Они никуда не торопятся.

Он поманил её за собой, отойдя от основного потока туристов к остаткам мраморных сидений.

– Вот здесь сидели сенаторы. Чувствуешь? Прохлада. А здесь – плебс. Жарко, воняло потом и чесноком. – Он провёл рукой по шершавой поверхности. – Я здесь работаю сорок лет. Каждый день разговариваю с ними. Они мне – истории, я им – новости. Сегодня, например, рассказал, что «Рома» выиграла.

Ася смотрела на него, заворожённая. Для неё Колизей был мёртвым музеем. Для него – живым соседом, с которым можно поболтать о футболе. Это было её второе откровение: история здесь не закончилась. Она продолжается в трещинах камней, в голосах потомков, в страстях, которые всё так же кипят, хоть и по другим поводам.

Из Рима она поехала на юг, в Неаполь. Если Рим был театром, то Неаполь – его закулисьем, шумным, грязным и по-настоящему человечным.

Здесь её ждал главный гастрономический шок. В крошечной пиццерии в переулке, где пиццу готовил толстый, вспотевший пиццайоло с лицом античного бога, ей подали «Маринару». Она ждала тонкое, изысканное блюдо. Вместо этого перед ней положили гигантский, пузырящийся блин толщиной в палец, плавающий в луже оливкового масла.

– Как это есть? – растерянно спросила Ася.

Пиццайоло, не говоря ни слова, ловким движением сложил пиццу вчетверо, как конверт, и протянул ей.

– Mangia così! Così il sapore resta dentro! – Ешь так! Так вкус остаётся внутри!

Первый укус стал откровением. Это был не просто перекус. Это был взрыв вкусов – кислота томатов, острота чеснока, аромат орегано. Сок тек по подбородку, капал на одежду. Ася смеялась, пытаясь удержать этот горячий, неудобный, божественный свёрток. Она поняла, что неаполитанская пицца – это метафора самой Италии. Её нельзя потреблять аккуратно, на расстоянии. В неё нужно вляпаться с головой, испачкаться, отдаться процессу целиком.

Флоренция встретила её прохладной элегантностью после неаполитанского хаоса. В галерее Уффици она стояла перед «Рождением Венеры» Боттичелли. Толпа туристов гудела, вспышки фотоаппаратов ослепляли. Ася пыталась увидеть шедевр, но видела только спины и телефоны.

К ней подошёл тот же седовласый смотритель, что был в Риме, будто он перемещался вместе с ней.

– Опять ты, – улыбнулся он. – Опять пытаешься увидеть картину глазами.

– А как иначе? – удивилась Ася.

Он подмигнул.

– Глазами соседа. Для тебя она – «Рождение Венеры». Для меня – Симонетта. Девушка, которая жила в моём городе, вон в том палаццо. Она умерла молодой, от чахотки. А Боттичелли сделал её бессмертной. Я прихожу сюда не на шедевр посмотреть. Я прихожу с соседкой поздороваться. Спросить, как её вечность.

Он ушёл, оставив Ася одну. И картина вдруг ожила. Это была не икона искусства, а портрет реальной девушки с печальными глазами. Ася простояла перед ней до самого закрытия, когда залы опустели. И в тишине ей почудился лёгкий вздох – то ли ветра с Арно, то ли Симонетты, принимающей её молчаливые соболезнования.

Последние дни в Италии Ася провела в Сиене. Она сидела на Пьяцца-дель-Кампо, той самой раковине, где два раза в год проходит безумные скачки Палио. Но сейчас площадь была пуста и безмятежна. Солнце прогревало древние камни, голуби ворковали. Она купила мороженое – джелато – и ела его, не думая ни о чём.

Она вспоминала римский хаос, неаполитанскую страсть, флорентийскую вечность. И поняла, что все они вели к одному – к умению быть здесь. В настоящем моменте. Не в прошлом, не в будущем. Итальянцы были мастерами этого искусства – «дольче фар ниенте», сладкого ничегонеделания. Но это ничегонеделание было не ленью, а высшей формой присутствия.

В самолёте из Рима она смотрела на уходящие вниз очертания Апеннинского полуострова и не чувствовала грусти. Она увозила с собой нечто большее, чем фотографии. Она увозила новое чувство времени. Время здесь текло не линейно, а по спирали, возвращаясь к тем же страстям, тем же трагедиям, той же красоте, что и тысячи лет назад.

Италия научила её, что искусство – это не то, что висит в музеях. Это то, как ты варишь утренний кофе, как споришь с другом в кафе, как смотришь на закат над тосканскими холмами. Это страсть, вложенная в каждое мгновение жизни. И этому искусству нельзя научиться по книгам. Его можно только прожить.