Читать книгу Причём здесь ты? Стриптиз души танцую редко. Современная проза и поэзия - - Страница 2
Причём здесь ты? Стриптиз души танцую редко
ОглавлениеЭту главу книги я с трепетом посвящаю себе – той, кто выстояла в бурях, кто видела кошмары, куда более жуткие, чем любые чернила, способные их описать. Тому, кто выжила вопреки всему и преодолела все боли благодаря творчеству.
Причём здесь ты, случайный гость печали?
Стриптиз души танцую в час ночной,
Когда сомнений мрак стальной
Меня в объятья скорбные заключает.
Когда тоска, змеёй коварной, в сердце вьётся,
И шепчет яд забвения в уши мне,
Тогда рождаются слова, в мучительном огне,
И в небо, пеплом, клетка за клеткой, уносятся.
Не всякий зритель глубину узрит сквозь слёзы,
Где боль и страх сплелись, как корни древних древ,
Где адский пламень выжигает скверну гнева,
Но правда обнажённая, как рана, кровоточит грёзы.
Не жду аплодисментов, их сиянье ложно,
Лишь выплеснуть всю боль, что копится внутри,
Чтоб строки – крик истошный – из кромешной тьмы
В мир отпустить, где ветры вечные тревожны.
Пусть ветер перемен уносит эхо боли,
Развеет пепел дней, что прожиты в тоске,
И луч надежды, тонкий и робкий, вдалеке
Забрезжит сквозь покров страданий поневоле.
Возможно, где-то там, за гранью пониманья,
Судьба готовит новый поворот,
Где исцеление души произойдёт,
И радость станет вместо горького стенанья.
А может быть, и нет. Кто знает, что нас ждёт?
Но в танце этом, сумрачном, ночном,
Я обретаю хрупкий, призрачный свой дом,
Где правда и отчаянье, как звёзды, в вечность льют.
И пусть стриптиз души – не зрелище для многих,
Но в нём – освобождение, как в первом вздохе дня,
Когда завеса тайны падает, звеня,
И сердце, словно птица, рвётся из силков.
Так пусть же длится этот траурный балет,
Пока не вычерпан до дна сосуд печали,
Пока не утихнут бури и шторма в дали,
И тишина не снизойдёт, даря покой в ответ.
Какое тебе дело до моей скорби, случайный наблюдатель? Я распахнута в ночной тиши, когда бессердечная тьма сомнений смыкает на мне свои траурные длани.
Когда печаль, змеёй-искусительницей, льнёт к сердцу, шепча о небытии, из меня, в мучительной агонии, рождаются слова, клетка за клеткой взмывающие пеплом в чёрное небо.
Не каждому дано разглядеть бездонную пропасть за моими слезами, увидеть переплетение боли и страха, словно корни вековых деревьев, где адский огонь выжигает слой гнева, и обнажённая истина кровоточит незаживающей раной, уничтожая мои призрачные замки.
Я не жажду аплодисментов, их блеск – лишь фальшивое золото, я стремлюсь выплеснуть эту сочащуюся боль, чтобы мои строки, как предсмертный крик, вырвались из кромешной тьмы и понеслись в мир, где вечные ветры стонут от тревоги.
И пусть случайный путник, споткнувшись о камень моих терзаний, ощутит холод вечности, прикоснувшись к отпечатку моего отчаяния. Пусть вздрогнет, увидев отражение собственной души в зеркале моего кошмара. Не ищите во мне развлечения, ибо здесь лишь концентрированная боль, выжженная на скрижалях существования. Я не утешитель, не пророк и не герой. Я лишь эхо, отдающееся в пустых залах забытых городов.
Пусть мои слова, как чёрные вороны, расклюют семена благодушия в ваших сердцах. Пусть заставят вас вопрошать о смысле жизни, о хрупкости бытия и о неизбежности смерти. Не бойтесь заглянуть в эту бездну, ибо только там, на самом дне, можно отыскать искру надежды, способную осветить путь во тьме.
Не ждите от меня истины в последней инстанции. Я лишь проводник, указывающий направление, а выбор пути – за вами. Идите медленно, вслушиваясь в шёпот ветров и стоны земли. Они расскажут вам о страданиях мира, о его красоте и о его трагедии.
Возможно, в конце этого пути вас ждёт разочарование, а возможно – просветление. Но одно я знаю наверняка: вы уже не будете прежними. Ибо прикоснувшись к боли, вы прикоснулись к самой сути человеческого существования.
Так что, случайный наблюдатель, не отворачивайся. Смотри, слушай и запоминай. Ибо кто знает, когда эта боль постучится в твою дверь.
Видели ли вы когда-нибудь медсестру в больнице, чьи глаза хранят безмолвное знание? Она уже видит, что человек ушёл, распознает неумолимые признаки угасания. Но протокол требует – укол, реанимационные действия, как бы их ни называли. В палате, вокруг уходящего в иной мир, столпились родные, два врача – хирург и реаниматолог, эта медсестра, санитарка и каталка – последний поезд надежды, призрачный шанс на чудо: «Мамочка, живи!» Но в душе уже зреет понимание – её нет. И этот сакральный взгляд медсестры, провожающей ежедневно вереницы душ за грань. Она-то знает наверняка – спасения не будет, человек покинул этот мир. И эти отчаянные разряды дефибриллятора. И команда: «Срочно на каталку!» И приглушённый шёпот санитарок, обсуждающих ушедшего, словно он всё ещё здесь. И дочь, срывающимся голосом: «Замолчите!» – сама бережно перекладывает самое дорогое, любимое тело на каталку и, спотыкаясь, бежит по мокрому полу. Пол вымыт до блеска – символично, его всегда моют после смерти. И вот она, реанимация, куда дочери вход заказан, двери захлопываются, словно отрезая от мира живых. Она всё понимает, этот путь – дорога в один конец, но ей молчат, щадят, дают призрачную надежду. Она возвращается в опустевшую палату, где уже перестилают постель для другого, живого, пациента. Моют палату обрабатывают дезинфицирующим раствором. Все всё знают и говорят дежурное: «Езжайте домой, чудеса случаются». Конечно, но не в моём случае. Ведь боль, чудовищная, незнакомая доселе боль, уже поселилась в душе. Она, как полноправная хозяйка, обживается там, давая понять – это надолго.
Но этой боли, новой боли, не будет одиноко: там живёт другая боль, болезненная ноша длиной в полтора месяца. Полтора месяца – это бездна времени, непостижимая вечность, особенно когда понимаешь, что это «надолго» прописалось в душе, выжгло там клеймо. У женщины этой было два родных человека, два якоря в этом бушующем море, и их разорвало в клочья, превратило в прах, в осязаемые фрагменты человеческой плоти. Друг, родственная душа, погиб на мине, исполняя святой долг, защищая Родину. А потом – мама, деменция, тромб, гангрена, ампутация… Жизнь, словно палач, обрушила свой удар.
Человек смертен, да, это закон, это обыденность существования. Но когда смерть забирает близких так жестоко и так стремительно, когда бездна разверзается под ногами за считанные недели, не остается места слезам. Ты проваливаешься в альтернативную вселенную, где время замерло, где все чувства притуплены. Стопор. Организм отказывается принимать пищу, словно протестуя против этой невыносимой реальности. И глаза… когда ты заглядываешь в них, чтобы умыться, они пустые, мертвенные, в них нет ничего, кроме отражения вселенской скорби.
И боль… она не постоянна, она не липнет к тебе, как вторая кожа. Она нападает внезапно, словно на горло наступает тяжёлый сапог, лишая воздуха, сковывая дыхание. А потом хватка ослабевает, появляется мучительная возможность вдохнуть, чтобы снова задохнуться от отчаяния. Это состояние – не просто горе, это паралич души, медленное угасание под гнётом невосполнимой утраты.
Мы все друг друга недостойны стали,
И мир вокруг томится в дымке знойной.
Не старость ли украдкой подступает?
Где юность наша, вихрем улетела?
Иль гордость, или времени теченье,
Оставили на сердце груз нетленный?
Казалось, лишь вчера, дитя беспечное,
Ты в мир вошла, лучами озарённой.
Уж виден горизонт последнего причала,
Где вечный сон и тишина начало.
А где же жизнь, полна любви и света?
Где нет ни боли, ни обид, ни бреда?
Объятья нежные, столь преданные руки
Вдруг стали чужды, словно от разлуки.
Мы все друг друга недостойны, верно,
И гаснет свет наш, медленно и скверно.
Но пепел прошлых чувств ещё пылает,
В нём тлеет уголёк воспоминаний.
И может быть, найдётся хватит сил,
Развеять грусть и тень страданий.
Быть может, сквозь туман обид и лжи,
Увидим свет, что раньше был нам дан.
И в глубине потрёпанной души,
Найдётся место для любви, где дивный сад.
Быть может, оступились мы в пути,
Блуждая в лабиринте тёмных троп.
Но искра веры может расцвести,
И луч надежды вновь коснётся роб.
Не всё потеряно, пока живёт мечта,
Пока пылает пламя в глубине.
Вновь сердце обретёт ориентир, как та звезда,
Что в утренней тиши проложит путь.
Растопим лёд безмолвия угрюмый,
Сорвём печать с обид, как с старых книг.
В объятьях искреннего, жаркого прощенья,
Воскреснет вновь надежда на двоих.
Пусть мы не ангелы, в грехах порой погрязли,
Но искра веры теплится в груди.
И пусть погаснут свечи старой славы,
В былом развеяв сумрачные дни.
А если нет, и всё окажется напрасно,
Что ж, примем неизбежность, как судьбу.
Я отпускаю то, что было так прекрасно,
Оставив лишь в душе печальную мольбу.
