Читать книгу Первый понедельник без расследования - - Страница 1

Он проснулся от тишины.

Это был первый странный, острый, режущий сознание факт. Не от навязчивого, похожего на вой сирены будильника, установленного на шесть утра уже пятнадцать лет подряд. Не от вибрации телефона под подушкой, сообщающей о новом, ещё пахнущем кровью и ложью деле. И даже не от привычного спазма в животе, который раньше был верным спутником каждого утра понедельника. Нет.

Его разбудила абсолютная, густая, ватная тишина.

Матвей Сомов открыл глаза и какое-то время лежал неподвижно, уставившись в потолок. Ранний осенний свет, бледный и нерешительный, пробивался сквозь щель между шторами, выхватывая из полумрака знакомые очертания: край комода, раму картины, стопку нетронутых за выходные книг на стуле. Он слышал, как за окном, где-то очень далеко, проехал грузовик. Как скрипнула половица в прихожей – старый дом вздыхал во сне. Как стучит его собственное сердце. Ровно, методично, без адреналиновой дроби. Как у обычного человека.

Именно этого он и хотел, верно? Наконец-то выспаться. Наконец-то жить по часам, а не по звонку с места происшествия. Наконец-то услышать тишину.

Почему же тогда эта тишина звенела в ушах набатом?

Он откинул одеяло и сел на кровати. Суставы отозвались привычной, но уже не такой острой ломотой. Сорок пять лет. Двадцать два из них – в следственном отделе. Семь – старшим следователем по особо важным делам. А теперь – никаких. Вообще.

Вчера, в пятницу, он сдал удостоверение и служебный пистолет. Не по увольнению. По состоянию здоровья. По рекомендации врачебной комиссии и, что важнее, по настоянию начальства. Последнее дело – то самое, «дело о фарфоровых куклах» – оставило на нём невидимые, но чересчур заметные для опытного взгляда трещины. Он перестал спать. Перестал доверять даже коллегам. Однажды на допросе чуть не зашёл слишком далеко с подозреваемым – у того после беседы с Сомовым на два дня пропал слух. Психотерапевт, навязанный отделом кадров, вынес вердикт: «Профессиональное выгорание, сопряжённое с посттравматическим синдромом. Требуется длительный отдых. Желательно – без возможности выхода на работу в ближайшие год-полтора». Начальство с готовностью подписало все бумаги. Он был слишком хорош, слишком въедлив, слишком опасен. Он видел то, что другие предпочитали не замечать. И теперь стал неудобен.

Матвей потянулся к тумбочке, где уже не лежал телефон, готовый взорваться сообщениями, а стояла старая радио-будильница. Без семи восемь. Час, когда он обычно уже был в кабинете, вчитывался в первые сводки, вдыхая горький аромат пережжённого кофе из автомата в коридоре. Сегодня можно было не спешить. Совсем.

Кухня встретила его стерильным порядком. Чашка, вымытая с вечера, стояла в сушилке вверх дном. Баночка с растворимым кофе была полна. Он взял её в руки, подумал секунду и поставил обратно. Сегодня – чай. Просто чай. Попытка начать всё с чистого листа, с нового ритуала.

Пока закипал чайник, он подошёл к окну. Двор был почти пуст. Девушка с собакой. Пенсионерка с авоськой. Мир, который жил своей жизнью, пока он раскапывал чужие смерти. Этот мир казался ему теперь плоским, как открытка, бутафорским. Сомов поймал себя на том, что автоматически изучает походку прохожих, оценивает содержимое пакета у старушки, отслеживает траекторию движения машины, припарковавшейся у подъезда. Синдром. Профессиональная деформация. От этого тоже нужно было лечиться.

Звонок в дверь прозвучал как выстрел.

Сомов вздрогнул, обернулся. Часы показывали ровно восемь ноль-ноль. Никто не звонил ему так рано. Вернее, звонили, но только по служебным поводам. Старая привычка заставила его бросить быстрый взгляд на глазок, прежде чем открыть.

За дверью стоял курьер. Молодой, в яркой униформе курьерской службы, с планшетом в руках и безразличным выражением лица.

– Матвей Игнатьевич Сомов? Подпись, пожалуйста.

Конверт. Простой, плотный, формата А4, без обратного адреса. Сомов механически расписался на планшете, взял конверт. Он был лёгким, почти пустым.

– От кого?

– Не указано. Оплачено как анонимная доставка. Хорошего дня.

Курьер уже спускался по лестнице. Сомов закрыл дверь, повертел конверт в руках. Ни марки, ни печати. Только его имя и адрес, напечатанные ровным, безликим шрифтом. Коллеги-шутники? Прощание в таком стиле было не в их духе. Официальные бумаги из отдела? Их бы прислали с нарочным, с описью.

Он вскрыл конверт ножом для бумаг (старая привычка – не оставлять отпечатков) и вытащил единственный лист.

Это была черно-белая фотография. Качественный снимок, сделанный, судя по всему, с большого расстояния, но на хорошую технику. На фотографии был он сам. Матвей Сомов. Вчерашний день, пятница, примерно шесть вечера. Он выходил из здания управления, неся в руках картонную коробку со своими личными вещами с рабочего стола. Лицо было снято крупно, в профиль. На нём читалась усталость, опустошение и та самая пустота, которую он старался скрыть ото всех. Фотограф поймал именно этот момент – момент поражения.

На обратной стороне листа, также напечатанными буквами, была всего одна фраза:

**«СМОТРИТЕ, КАК ОН ХОРОШО ОТДЫХАЕТ. ПЕРВЫЙ ДЕНЬ СВОБОДЫ».**

Лёд тронулся где-то глубоко внутри, в районе солнечного сплетения, и медленно, неумолимо пополз по жилам, сменив тепло чая на холодный, знакомый до тошноты адреналин. Это не было прощанием. Это было наблюдением. Целенаправленным, расчётливым, демонстративным.

Его руки сами собой, вопреки приказам мозга, начали анализировать. Бумага – стандартная офисная, 80 г/м2, десятков брендов. Принтер, скорее всего, лазерный. Шрифт – Arial или его аналог. Никаких уникальных особенностей. Фотография… Угол съёмки – с крыши здания напротив. Нужен был серьёзный объектив. И смелость. Здание напротив – бизнес-центр, проход свободный. Камеры есть. Нужно будет проверить…

Он остановил себя на полуслове, стиснув челюсти. Нет. Никаких «нужно будет». Никаких проверок. Сегодня понедельник. Его первый понедельник без расследования. Он вышел на пенсию. У него профессиональное выгорание. Он должен пить чай, смотреть в окно и забыть, как держать в руках улику.

Сомов медленно разорвал фотографию на мелкие кусочки, подошёл к унитазу и смыл их. Смыл это лицо – лицо сломленного человека. Конверт сжёг в пепельнице, растёр пепел. Действовал чётко, автоматически, уничтожая улики в собственной квартире. Абсурд.

Но дрожь в кончиках пальцев не проходила. Кто? И зачем? Запугать? Насмехаться? Напомнить, что он всё ещё интересен? Или… это было начало? Начало чего-то, что пришло ему на смену? Намек, что его «дело о куклах» закрыто не до конца?

Чай остыл. Сомов стоял посреди кухни, слушая, как завывает ветер в вентиляции, и ловил отголоски звуков за стеной. Обычные звуки. Сосед сверху включил дрель. Кто-то крикнул что-то на улице. Мир вернулся к своей плоской, шумной нормальности.

Но тишины внутри больше не было. Её место занял низкий, неумолчный гул тревоги. И шепот. Шёпот одного-единственного вопроса, который он, как следователь, не имел права задать самому себе, но который теперь висел в воздухе, отравляя каждый вдох:

Если это только первый день, то что будет завтра?