Читать книгу Первый понедельник без расследования - - Страница 2

Позвонить бы Глебову.

Эта мысль билась в висках навязчивым, монотонным ритмом весь день. Следователь Андрей Глебов, его бывший напарник, а теперь – преемник по тому самому «делу о куклах». Молодой, амбициозный, ещё не научившийся гасить в глазах тот самый огонь, который Сомов в себе уже давно не чувствовал. Достаточно было набрать три цифры – внутренний номер отдела – и всё: выложить историю с фотографией, услышать скептическое хмыканье или, что хуже, притворно-сочувственное: «Матвей Игнатьевич, отдохните, вам нельзя нервничать».

Именно этого Сомов и не мог допустить. Признать, что его, ветерана, только сошедшего с дистанции, испугала одна анонимная бумажка. Он сам когда-то учил новичков: паника – лучший союзник преступника. Нужно было думать. Хладнокровно.

Но как думать, когда все инструменты отобраны? Доступа к базам данных нет. Запросить записи с камер бизнес-центра официально – немыслимо. Пойти туда самому, представиться? Смешно. Он теперь просто частное лицо. Матвей Игнатьевич Сомов, пенсионер. Самое большое, что он мог сделать легально – заявить в полицию об угрозе. В свой бывший отдел. И снова увидеть эти взгляды – смесь жалости и облегчения: «Сломался окончательно».

Поэтому он не позвонил. Он пытался жить. Вышел в город после полудня, будто выполняя предписание врача – «бывать на воздухе, отвлекаться». Осенний воздух был прохладен и свеж, пах опавшей листвой и дымом из дальних труб. Он шёл по бульвару, вглядываясь в лица прохожих, и чувствовал себя диким зверем, выпущенным из клетки в неестественную среду. Его взгляд, отточенный годами, выхватывал мельчайшие детали: стоптанный каблук у бизнесмена, говорящий о финансовых проблемах; свежая царапина на дорогой сумке у женщины – возможно, её вырвали и она сопротивлялась; нервный тик у подростка, смотрящего по сторонам слишком часто для простой прогулки. Информация натекала лавиной, но не было больше фильтра, системы, куда её можно было поместить для анализа. Она просто болталась внутри, создавая мучительный, бесполезный фон.

Он зашёл в маленькое кафе, где никогда не бывал раньше – ещё один пункт в программе «новой жизни». Заказал кофе (настоящий, зерновой, не растворимую бурду) и сел у окна. Руки сами потянулись к планшету, которого не было. Раньше в такие минуты простоя он просматривал оперативные сводки, фото с мест происшествий, расшифровки допросов. Теперь он уставился на парк across the street, и его мозг, лишённый привычной пищи, начал пережёвывать ту единственную загадку, что у него осталась.

«Смотрите, как он хорошо отдыхает». Ключевое слово – «смотрите». Множественное число. Послание адресовано не только ему. Кому-то ещё показывали эту фотографию, это унижение. Или покажут. «Он» – это Сомов. Объект наблюдения. Но наблюдение – это лишь первый шаг. Зачем наблюдать за вышедшим в отставку следователем? Есть три варианта: страх, месть, игра.

Если страх – значит, он что-то знает. Что-то такое, что, по мнению отправителя, не ушло вместе с удостоверением. Если месть – тогда нужен был не просто снимок, а что-то более жёсткое. Значит, это только начало. Если игра… Игры бывают разные. Но все они требуют участия второй стороны.

Он отпил кофе, и горечь разлилась по языку. Участия. Вот чего от него ждали. Чтобы он отреагировал. Испугался, полез в прошлое, засуетился. Стал «работать». Стал собой. Это была приманка.

– Неужели один? – раздался голос рядом.

Сомов вздрогнул. Он не слышал приближения. Непростительная оплошность, которая два месяца назад могла стоить жизни. Перед ним стояла женщина. Лет пятидесяти, аккуратная, в пальто цвета хаки, с умными, слегка усталыми глазами. В руках – книга в потёртом переплёте. Он узнал её моментально, хотя видел всего несколько раз. Вера Аркадьевна. Психолог из ведомственной поликлиники. Та самая, что подписала в числе прочих его диагноз.

– Вера Аркадьевна, – кивнул он, не вставая. – Какие судьбы.

– Мир тесен, особенно в нашем районе, – она улыбнулась, но в улыбке не было ничего терапевтического, скорее – лёгкая ирония. – Можно присоединиться? Мой приём окончен, а домой идти не хочется.

Он жестом пригласил её сесть. Инстинкт кричал: «Осторожно! Слишком совпало!» Но рациональная часть мозга отметила: кафе действительно находится между поликлиникой и её домом, это логичный маршрут. Совпадение? Возможно.

– Как ваша новая жизнь? – спросила она, заказав чай. – Первый день свободы.

Слово «свободы» прозвучало для Сомова как удар хлыстом. Он внимательно посмотрел на неё. Ничего. Обычная учтивая фраза.

– Привыкаю, – буркнул он. – Тишина немного оглушает.

– Это нормально. Мозг отвыкает от постоянной перегрузки. Как двигатель, снятый с высоких оборотов. Нужна плавная адаптация.

Они помолчали. Сомов чувствовал, как она изучает его не как врач, а как человек. Это было непривычно и немного тревожно.

– Вы знаете, Матвей Игнатьевич, – начала она тише, – я работаю с вашими коллегами много лет. Вижу, как они уходят. Кто-то – на пенсию, кто-то… иначе. Редко кому удаётся сделать это красиво. Почти всегда это похоже на ампутацию.

– Вы хотите сказать, что фантомные боли – это неизбежно? – спросил он, и в его голосе прозвучала неожиданная для него самого жёсткость.

– Неизбежно. Вопрос в их интенсивности. Иногда мозг посылает сигналы в отсутствующую конечность, чтобы убедиться, что она на месте. Чтобы вернуть контроль.

– А если конечность отрезали не до конца? Если там осталась инфекция?

Она пристально посмотрела на него.

– Тогда боли будут не фантомными, а самыми что ни на есть реальными. И потребуется новое, более радикальное вмешательство.

Её телефон тихо вибрировал. Она взглянула на экран, и её лицо на мгновение стало профессионально-отстранённым.

– Мне пора. Простите. И, Матвей Игнатьевич… будьте осторожны со своими фантомами. Иногда за ними приходят.

Она ушла, оставив его с не до конца понятым предупреждением и горьким осадком. Это было совпадение? Или тонкий намёк? Могла ли она знать что-то? Или его паранойя, о которой так много писали в заключении, наконец вышла из-под контроля и начала окрашивать всё вокруг?

Он расплатился и вышел на улицу. Сумерки сгущались быстро, зажигая в окнах жёлтые квадраты. Он решил идти домой длинной дорогой, через сквер у старой водонапорной башни. Место было безлюдное, тёмное, с глухими аллеями. Ещё одна старая привычка – проверять территорию, ощущать её уязвимости. Или, как сейчас, идти навстречу возможной опасности, чтобы выманить её на свет. Глупо. Безрассудно. Но другого способа «работать» у него не оставалось.

В сквере было тихо. Лишь где-то вдали кричали дети. Его шаги отдавались глухо на сырой земле. Он прошёл мимо детской площадки, опустевшей и мрачной, мимо скамеек, на которых никто не сидел.

И тут он её увидел.

На дальней скамье, у самого выхода к дороге, сидела девушка. Лет двадцати пяти. Тёмное пальто, светлые волосы, выбивающиеся из-под капюшона. Она сидела неестественно прямо, не двигаясь, уставившись перед собой в пространство между деревьев. В руках, лежащих на коленях, она сжимала какой-то небольшой предмет. Сомов замедлил шаг. Следователь внутри него замер, насторожившись. Поздний вечер, холод, безлюдный парк. Девушка одна. Почему? Ожидание? Отчаяние? Или что-то иное?

Он уже собирался пройти мимо, следуя новому правилу «не вмешиваться», но его взгляд упал на её руки. Он разглядел предмет, который она держала. Это была кукла. Не современная барби, а старинная, фарфоровая, в пышном платье. Такой же тип куклы, какой фигурировал в том самом деле. Одна из тех, что оставалась на месте преступления, своеобразная визитная карточка маньяка.

Кровь отхлынула от лица Сомова, ударив в виски. Он замер на месте. Это не могло быть совпадением. Это было невозможно.

Девушка, словно почувствовав его взгляд, медленно повернула голову. Её лицо было бледным, почти восковым, а глаза – огромными, полными немого ужаса. Их взгляды встретились. Она беззвучно пошевелила губами, словно хотела что-то сказать, но не могла выдавить из себя звук. Потом её взгляд скользнул за спину Сомова, и в её глазах вспыхнул животный, первобытный страх. Она резко вскочила, выронив куклу на мокрую землю, и бросилась бежать к выходу со сквера.

Сомов обернулся. На аллее, в двадцати метрах за ним, стояла тёмная фигура в длинном плаще, лицо скрывал капюшон. Фигура не двигалась, просто стояла, наблюдая. Сомов почувствовал, как по спине пробежали ледяные мурашки. Он сделал шаг в ту сторону.

В тот же миг фигура развернулась и бесшумно растворилась в тени между деревьями, будто её и не было.

Сердце Сомова бешено колотилось. Он подошёл к скамье, наклонился и поднял куклу. Она была холодной и мокрой. Тот же фарфор, те же детали, тот же стиль. Прямо из его кошмара. Он осмотрел её. На оборке нижней юбки, почти неразличимой в сумерках, была приколота маленькая, булавочная головка, записка. Крошечный кусочек бумаги, сложенный вчетверо.

Дрожащими от волнения и гнева руками он развернул её. На ней было напечатано всего три слова, которые превратили его из наблюдателя в главное действующее лицо чужого, страшного спектакля:

**«СКУЧАЕШЬ ПО РАБОТЕ?»**

Он сжал куклу в кулаке так сильно, что фарфор затрещал. Он оглядел опустевший, погружённый во мрак сквер. Девушка исчезла. Незнакомец исчез. Он остался один посреди тишины, которая теперь была громче любого крика. Его первый понедельник подходил к концу. И тишина кончилась. Началось что-то другое.

Он сунул куклу и записку в карман и быстрым, решительным шагом направился не домой. Он знал, куда идти. Всё, что происходило, – это было не фантомной болью. Это была настоящая, гниющая рана. И он, кажется, знал единственное место, где мог найти скальпель и свет.

Игра началась. И он, против всех приказов, диагнозов и собственных обещаний, принял в ней вызов.