Читать книгу Библиотека на краю пустоты - - Страница 3

Крик Янины, оборвавшийся на полуслове, не смолк. Он застыл в воздухе центрального поста, впитался в мерцание тревожных индикаторов, вбился в барабанные перепонки Ирины Вольской острым гвоздём паники. На её глазах, на экране внутреннего сканирования, три зелёные точки – транспондеры Седова, Гора и Янины – вели себя как сумасшедшие.

Точка Янины, оставшейся у шлюза «Гамма»-три, метнулась, замерла, а потом погасла. Не исчезла с переходом в другую зону. Именно погасла, будто её стёрли ластиком.

Точки Седова и Гора, находившиеся, согласно тем же датчикам, внутри пустого и неповреждённого отсека, начали дрожать, сливаться, расплываться. А потом и они – разом – исчезли.

– Нет, – прошептала Ирина, её пальцы с бешеной скоростью забегали по клавишам, пытаясь перегрузить систему, найти ошибку, хоть что-то. – Нет-нет-нет.

– Все внутренние датчики в секторе «Гамма» выдают нулевые показания, – глухим, отстранённым голосом проговорил Коваль. Он стоял у резервного пульта, и его обычно спокойное, грубоватое лицо было серым. – Температура, давление, движение, жизненные признаки. Ничего. Как будто… как будто этого отсека и трёх человек в нём никогда не было.

– Но сигнал маяка! – Ирина ткнула пальцем в отдельный монитор, где ритмично пульсировала иконка старого аварийного сигнала. – Он всё ещё здесь! Источник – те же координаты!

– Он показывает на пустоту, – мрачно констатировал Коваль. – На пустоту в наших схемах. Вольская, мы должны заблокировать сектор. По протоколу «Призрак». Полная изоляция.

Протокол «Призрак». Предусмотренный на случай непонятных, нефиксируемых вторжений или сбоев, угрожающих целостности станции. Гермодвери, ведущие в проблемную зону, запираются на аварийные засовы, отключается энергоснабжение, вентиляция, связь. Отсек приносится в жертву ради спасения всего остального. Ирина понимала его необходимость. Но в том отсеке был Алексей.

– Мы не можем! – вырвалось у неё. – Мы не знаем, что там! Они могут быть живы, нуждаться в помощи, может, просто глушилка какая-то…

– То, что мы только что видели на датчиках движения, не было «глушилкой», – холодно парировал Коваль. Он включил запись на небольшом экране. За несколько секунд до пропажи Янины, тепловизор показал в «Гамма»-три нечто невозможное: из самой стены, прямо напротив камеры, начало вытекать пятно экстремального холода, принимая неопределённую, тягучую форму, а затем это пятно двинулось вперёд, и камера вышла из строя. – Это вторжение. Неизвестной природы. Я активирую протокол.

– Подожди, – голос прозвучал из двери. На пороге стоял Дмитрий Полозов, врач станции и, по совместительству, психолог. Он был бледен, но собран. В руках он держал планшет с данными биомониторинга всего экипажа. – Прежде чем что-то блокировать, посмотрите на это.

Он передал планшет Ирине. На экране горели графики биоритмов всех шести членов экипажа. Пять из них – Ирины, Коваля, Полозова и двое других, ещё не вышедших из своих кают, – показывали повышенный уровень стресса, что было ожидаемо. Но три графика – Седова, Гора и Янины – были не просто стрессовыми. Они были… чужими.

Ритмы мозговой активности показывали не бодрствование, не сон, не панику. Они демонстрировали глубокий, гипнотический рисунок, характерный для состояния транса или комы, но с всплесками чудовищной активности в областях, отвечающих за обработку страха и долговременную память. Сердечные ритмы были не учащёнными, а, наоборот, замедленными до почти предельных значений, но стабильными, как у спящего медведя. И это – пока их транспондеры молчали, а тепловизоры не видели их тел.

– Что это значит? – спросила Ирина, с ужасом глядя на эти линии.

– Это значит, что они не мертвы в классическом понимании, – сказал Полозов. – Их тела, если они ещё целы, находятся в состоянии, которое не регистрируется нашими датчиками. А их сознания… их сознания переживают нечто, что оставляет вот такой след. Я не могу сказать, где они. Но я могу сказать, что они ещё… подключены.

В этот момент свет на центральном посту дрогнул, и все экраны разом погасли на долгую, леденящую душу секунду. Когда они зажглись вновь, на главном мониторе, который секунду назад показывал схему станции, было чёрное поле. И в центре его, кривыми, дрожащими, как будто выведенными невидимой и недоброй рукой, буквами проступила надпись:

**СМОТРИТЕ В ПУСТОТУ. СЛУШАЙТЕ ТИШИНУ.**

* * *

Холод. Он был не снаружи. Он просачивался изнутри, из самой сердцевины его существа, вытесняя тепло, мысль, саму волю к движению. Алексей стоял, парализованный, перед этим бледным ликом, возникшим из тьмы. Черты не поддавались описанию – они были размыты, как воспоминание, стёртое временем, но в них читалось нечто абсолютно чуждое, нечеловеческое. Существо не дышало, не двигалось. Оно просто было. И его присутствие было физическим давлением на разум.

Где-то рядом, в кромешной мгле, раздался резкий, сухой звук – выстрел инженерного бластера. Ослепительная вспышка на миг выхватила из тьмы фигуру командира Седова, его искажённое яростью и ужасом лицо за стеклом шлема, и… ничего. Энергетический заряд, способный пробить лёгкую обшивку корабля, прошёл сквозь бледное существо, не оставив и следа, и врезался в стену позади, осыпав всё искрами. Существо даже не дрогнуло.

– …смотрит назад… – проскрежетал снова голос в скафандре позади них.

Алексей сумел повернуть голову. Первое существо, «космонавт» с «Обручева», стояло теперь неподвижно, его рука всё ещё указывала в проём с синеватым светом. Его собственное тело начало светиться тусклым, больным зеленоватым светом, проступающим сквозь трещины и стыки старого скафандра. Он был маяком другого рода – маяком, ведущим в ловушку.

Бледное существо перед Алексеем наконец сдвинулось. Оно не шагнуло. Оно *сместилось*, будто кадр киноплёнки скакнул на одно деление. Теперь оно было ближе. Алексей увидел, что у него нет не только чётких черт, но и, кажется, заднего плана. За его силуэтом не было видно обгорелой стены корабля – только сгущающаяся чернота.

Мысль, острая и ясная, пробилась сквозь ледяной туман страха: *Оно не здесь. Оно там, в Пустоте. Это лишь проекция. Тень. Но тень может убить.*

Он рванулся. Не вперёд, не назад – в сторону, к стене, где висели разорванные кабели. Его тело, тяжелое от скафандра и ужаса, двигалось с трудом. Бледное существо снова сместилось, оказавшись прямо на его пути. Алексей зажмурился, готовый к прикосновению, к концу.

Но прикосновения не последовало. Вместо этого в его сознании, минуя уши, прямо в центр мышления, ворвался **Шёпот**.

Это не был звук. Это было вторжение. Поток образов, ощущений, обрывков чужих воспоминаний, лишённых контекста и смысла, но переполненных эмоцией – леденящим, всепоглощающим страхом. Он увидел вспышки: чужой командный мостик, заполненный клубящимся чёрным туманом; лица людей, искажённые не криком, а беззвучным, абсолютным ужасом; своё собственное отражение в треснувшем стекле шлема, но не своё – другого, с седыми висками и шрамом на щеке; зияющую, бездонную черноту за иллюминатором, которая *шевелилась*.

И сквозь этот водопад чужих кошмаров проступала одна, чёткая, не его собственная мысль: *НЕ ИЩИ СМЫСЛА. ЗДЕСЬ ЕГО НЕТ. ТОЛЬКО ОНА. ОНА ВСЕГДА БЫЛА ЗДЕСЬ. ОНА – ПУСТОТА, КОТОРАЯ СМОТРИТ.*

Алексей закричал. Кричал внутри своего шлема, но не слышал собственного голоса, заглушённого Шёпотом. Он упал на колени, вцепившись руками в шлем, пытаясь физически вырвать это вторжение из своей головы.

Внезапно Шёпот стих. Резко, как обрезанный ножом. Алексей, задыхаясь, поднял голову. Бледное существо исчезло. Коридор «Обручева» снова был освещён жёлтым, неровным светом аварийных ламп. Но он изменился. Стены словно дышали – их поверхность слегка колыхалась, как поверхность воды. Предметы – тот самый маяк, обломки, – имели по два, по три размытых контура. Пространство потеряло твёрдость.

В нескольких шагах от него стоял Седов. Командир опирался на стену, его дыхание было тяжёлым, хриплым в общем канале.

– Гор… Вы… слышали?

– Слышал, – Алексей сглотнул ком в горле. – Это не язык. Это… заражение.

– Там был Янин, – голос Седова был лишён интонаций. – Он пытался нас предупредить. Голос в Шёпоте… на секунду я узнал интонации. Его панику. Потом… его не стало. Его поглотило.

Они оба посмотрели на «космонавта». Тот больше не светился. Он снова сидел у стены, в той же позе, рука на маяке. Но теперь его шлем был чист изнутри. Тёмные брызги исчезли. Скафандр был просто пуст. Маяк продолжал стучать. Монотонно, безучастно.

– Что нам делать? – спросил Алексей, чувствуя, как его разум, научный, аналитический, цепляется за необходимость действия, как за спасательный круг.

– Протокол рухнул, – сказал Седов, поднимаясь. Его глаза за стеклом шлема были острыми, в них горела не паника, а холодная, отчаянная решимость. – Мы не можем отступить, потому что отступать некуда. Эта… штука не просто в отсеке. Она в пространстве. Она меняет правила. Нам нужно найти точку опоры. Настоящую.

– Дверь? – Алексей посмотрел туда, откуда они пришли. Проёма с синим светом не было. Был обычный, обгорелый коридор «Обручева», уходящий в темноту. Их дверь обратно в «Библиотеку» исчезла.

– Двери здесь подчиняются другим законам, – Седов потянулся к поясу, достал компактный сканер геометрии. Показания прыгали, но кое-что они фиксировали: слабый энергетический след, нить, уходящую вглубь корабля, в сторону командного мостика. След был похож на остаточные колебания того же поля, что искажало реальность. – Она ведёт нас. Или заманивает. Разница, возможно, иллюзорна. Идём.

– На мостик? К ней?

– К источнику Шёпота. К центру заражения. Если мы хотим понять, как закрыть эту дверь, мы должны увидеть, что за ней. Или кто.

Это было безумием. Это шло против всех учебников, всех инструкций. Но инструкций для вторжения пустоты в реальность не существовало. Алексей кивнул.

Они двинулись вперёд, оставляя позади пустой скафандр и вечно стучащий маяк. Коридор извивался, и с каждым шагом реальность становилась всё более неустойчивой. Звук их шагов иногда опережал движение, иногда отставал. В открытых дверях кают мелькали тени – неясные, быстротечные. Однажды Алексей увидел в отражении в потрескавшейся панели не себя и Седова, а группу людей в таких же старых скафандрах, бегущих в панике, их рты раскрыты в беззвучии крика.

Шёпот возвращался. Не такой мощный, как первый раз, а фоновый, на грани восприятия. Обрывки: «…давление падает…», «…не отвечают…», «…оно в вентиляции…», «…мама…». Чужие предсмертные мысли, вмёрзшие в саму структуру этого места, в этот пузырь кошмара, застрявший в горле реальности.

Наконец они вышли к массивной бронированной двери с потускневшей табличкой «КОМАНДНЫЙ МОСТИК. ДОСТУП ОГРАНИЧЕН». Дверь была приоткрыта. Из щели лился тот самый синеватый, безжизненный свет.

Седов жестом остановил Алексея. Он прислушался. Шёпот здесь был громче, он складывался в нечто, напоминающее гул толпы, но толпы, говорящей на одном языке отчаяния.

– Готовьте сканер. Запишем всё, что сможем. Если не выберемся… пусть кто-то узнает.

Алексей кивнул, запуская запись на всех носителях своего оборудования.

– Командир… что мы ищем?

– Границу, – тихо ответил Седов. – Между тем, что было «Обручевым», и тем, чем он стал. Между кораблём и Пустотой.

Он упёрся плечом в тяжелую дверь и толкнул её.

Командный мостик «Владимира Обручева» был садом безумия.

Он не был разрушен. Он был *преображён*. Приборные панели, кресла, экраны – всё было на своих местах. Но материалы потеряли чёткость. Консоли казались вылепленными из тёмного воска, который медленно стекал вниз. Экраны показывали не звёзды или схемы, а бушующую метель статики, в которой на долю секунды проявлялись знакомые лица – лица экипажа «Обручева», – чтобы тут же расплыться в абстрактные узоры боли.

А в центре мостика, перед главным, широченным лобовым иллюминатором, стояло **Оно**.

Это была не тень и не бледное существо. Это была сама Пустота, принявшая форму. Не очертания, а их отрицание. Область пространства, где свет гнулся и ломался, стекая внутрь, где перспектива закручивалась в невозможную спираль. Это была дыра в реальности, но дыра осознанная, наблюдающая. Алексей не мог описать её глазами – его разум отказывался складывать сигналы в целостный образ. Он воспринимал её всеми чувствами сразу, включая те, о наличии которых не подозревал: чувством «присутствия», чувством «времени», чувством «самости». И все они кричали об одном – о ненавистной, всепоглощающей **инаковости**.

Шёпот стал рёвом. Тысячи голосов, сплавленных в один нечеловеческий гул, били в сознание. Это был не просто страх. Это было откровение абсолютного, космического одиночества и бессмысленности. Это было понимание того, что за всеми законами физики, за всеми звёздами и галактиками, зияет вечная, равнодушная Пустота, и она – единственная истина. И она – жива. И она голодна.

Седов застонал, схватившись за голову. Алексей чувствовал, как его собственная воля, его воспоминания, его личность начинают размываться, растворяться в этом гуле, как кусочек сахара в чернильной воде.

И тогда он увидел другое. У самого «существа», у края той спирали не-бытия, лежали три фигуры в скафандрах. Современных скафандрах. «Библиотеки». Одна лежала неподвижно – Янина. Две других – сидели, скрючившись, лица были обращены к центру Пустоты. И их шлемы… их шлемы изнутри медленно заполнялись той же, тёмной, вязкой субстанцией, что была у «космонавта». Это были не физические тела. Это были их призраки, их отпечатки, забираемые Пустотой.

«Она собирает нас», – пронеслось в уцелевшем обломке мысли Алексея. «Собирает, чтобы мы стали частью Шёпота. Вечными свидетелями её голода».

Седов, стиснув зубы, сделал шаг вперёд. Не к отступлению. Вперёд, к этой спирали. Он поднял не бластер. Он поднял свой планшет с записью, с показаниями, со всем, что они успели зафиксировать. И швырнул его прямо в центр искажения.

Планшет не долетел. Он замедлился, растянулся, как тягучая карамель, разобрался на пиксели, на атомы, на чистые данные, и был поглощён, став ещё одной крупицей в чужом кошмаре.

Но это действие, этот крошечный, бессмысленный акт сопротивления, создал помеху. Рёв Шёпота на мгновение дрогнул. И в этой дрожи Алексей уловил нечто новое. Не страх. А… шаблон. Повторяющийся цикл в хаосе. Как будто это вторжение, эта ассимиляция реальности, подчинялась некоей искривлённой, но логике. Логике заражения.

– Данные! – крикнул он Седову, едва выговаривая слова. – Она не просто пожирает! Она… изучает! Ассимилирует информацию! Наши страхи, наши воспоминания о «Обручеве»… всё это стало топливом, каркасом для этого места! Это не её мир! Это наша реальность, переваренная и вывернутая!

Седов, кажется, понял. Его взгляд упал на одну из «восковых» консолей. На ней, словно живой нарост, пульсировал кусок того же материала, из которого был сделан маяк. Центр управления заражением. Или якорь, удерживающий этот пузырь кошмара в стене их станции.

– Нужно нарушить шаблон! – проревел командир, срываясь с места. – Дать ей то, чего нет в её логике!

Он бросился не к Пустоте, а к этой консоли. Алексей, догадываясь, последовал за ним. Шёпот взревал, пространство вокруг них заколебалось, из теней начали вытягиваться бледные, безликие фигуры – стражи этого места.

Седов, добежав до консоли, не стал её крушить. Он с силой ударил по ней кулаком в перчатке и закричал. Кричал не от страха. Он кричал простые, глупые, абсолютно человеческие, бессмысленные в этой пасти безумия слова – считалочку из своего детства, которую, как он признался однажды в бардаке за картами, помнил только он и его давно умершая сестра.