Читать книгу Тайна трамвая №7 - Группа авторов - Страница 1

Комната являлась не сразу – проплывала из темноты фрагментами, будто проступая на мокрой, грязной бумаге.

Сначала – запах. Затхлость старого дома, в перемешку с кисловатым духом немытого тела, дешёвым табаком и чем-то ещё…металлическим, скрытым под этим всем, как ржавый гвоздь в стене.

Потом – стены. Они, казалось, не просто были грязными, а источали грязь. Обои – жёлтые, с когда-то синим, давно сгинувшим узором – отставали пузырями, обнажая чёрные от плесени и жира заплатки штукатурки. В одном углу зияла мокрая, растекавшаяся проплешина, как язва.

Пол скрипел под незримым шагом, прогибаясь. Доски, цвета пепла, были липкими от неопределённой сырости. Повсюду – горбом, в углах, под единственным кривым стулом лежали курганы книг и бумаг. Не библиотека, а свалка отвергнутых идей. Пустая консервная банка, заржавевшая ложка, огарок свечи в луже застывшего воска на подоконнике – вот и всё убранство.

И в центре этого убогого мирка, перед зияющим окном, в которое вползал лондонский туман, сидел ОН.

Писатель.Нигилист.

Он сидел на том самом стуле, откинувшись назад,будто в разгар спора. В левой руке, бессильно лежавшей на колене, зажата короткая трубка. Тлевший в ней табак давно превратился в холодную, серую золу, повторившую его цвет кожи.

Кожи. Это была не просто бледность. Это был оттенок промокшего пепла, старого воска, мертвецки-серый, почти сизый на острых скулах и впалых висках. Казалось, жизнь не ушла, а выцвела из него, как краска с тех самых обоев.

Но главным был не цвет, а выражение. Лицо, обрамлённое неопрятной бородой, было искажено не болью, а чистым, абсолютным ужасом. Глаза, широко раскрытые, смотрели не в окно, а куда внутрь комнаты, в точку прямо перед собой. В них застыло немое оскорбление, отрицание самого факта того, что он видит. Рот полуоткрыт – не для крика, а для последнего, так и не вышедшего ледяного вздоха. Это был ужас познания. Ужас от того, что он, отрицавший всё – Бога, мораль, даже саму смерть, – увидел нечто настолько реальное и неопровержимое, что это отрицание обратилось в пыль в один миг. И эта пыль теперь навсегда застыла в чертах его лица.

Туман из окна лениво обвивал его неподвижную фигуру, касался серой щеки, целовал остывшую трубку. Комната молчала. Молчала так громко, что этот тихий ужас в ней казалася единственным звуком Вселенной…

Астерия резко дёрнулась всем телом, словно падая в пропасть собственного матраса. Последним, что уплывало из растворяющегося мира сна, был не взгляд мертвеца, а звук – пронзительный, металлический, раздирающий тишину. Резкий скрежет тормозов трамвая с линии Грейт-Рассел-стрит, будто кто-то пытался остановить само время прямо за окном её мансарды. Сон рассыпался, как пепел из той, самой трубки.

Она открыла глаза, уставившись в низкий потолок, испорченный трещинами, которые угадывались в предрассветных сумерках. Дыхание сбилось, сердце колотилось где-то в горле, отдаваясь глухим быстрым стуком в висках. Холодный пот ледяными ручейками стекал по спине под тонкую ночную рубашку, делая ткань неприятно липкой. Ладони были влажными, пальцы дрожали, цепляясь за сбитое одеяло.

"Опять", – прошептала она в непроглядную полутьму, и слово повисло в воздухе, густое и тяжёлое, как тот самый запах из сна. Не первый раз. Не первый призрак. Её разум, уже отягощённый дневной усталостью, отчаянно пытался ухватиться за логическое объяснение. Работа. Пыльные полки. Бесконечные каталоги. Глаза, уставшие от выцветших чернил. Нервы, натянутые, как струны. Это просто вымысел переутомлённого сознания, не более. Плод усталости.

Она медленно встала с кровати, обхватив колени дрожащими руками. Через маленькое слуховое окно лился сизый, безжизненный свет лондонского утра. В его призрачном свете знакомые очертания комода, стула, стопки книг на полу казались чужими, затаившимися. Она чувствовала на губах привкус той самой серости, что была на коже мертвеца.

Но пыльные полки и старые страницы – были её смыслом. В этом хаосе запаха старой бумаги, кожи и тишины, нарушаемой лишь шелестом страниц, она чувствовала странное, глубинное спокойствие. Библиотека была её крепость, её миром. Эти сны…они были как чужие, заблудившиеся страницы, насильно вложенные в её, казалось бы, понятный и упорядоченный мир.

Она глубоко вздохнула, пытаясь вдохнуть не призрачный запах нищеты и смерти, в знакомый аромат дома – чая, дерева, простого мыла. Но под ними всё равно чудился шлейф металла и страха. Сегодня в трамвае, думала девушка, глядя в окно, за которым уже начинал просыпаться просыпаться город, она снова увидит того угрюмого незнакомца с пронзительным взглядом. И почему-то мысль об этой обыденной, почти ритуальной встрече, после кошмара казалась ей теперь не успокоением, а новой, неразгаданной строкой в тревожном повествовании, которое кто-то начал писать для неё по ночам.

Астерия откинула одеяло, ощущая, как холодный воздух комнаты обнимает её разгорячённую кожу. Ещё один вздох, глубокий и осознанный, чтобы прогнать остатки призраков. День требовал своего.

Она подошла к умывальнику. Ледяная вода с кувшина стала шоком, острым и очищающим. Каждая капля, скатившаяся по лицу, смывала следы ночного ужаса, возвращая к реальности – прохладной, твёрдой, настоящей. Вытерлась грубым, но чистым полотенцем, и его простой запах крахмала был благословением.

Одежда была её доспехами. Простое хлопковое бельё, чулки, закреплённые на подвязках, затем скромное платье, цвета тёмного хаки, почти униформа библиотекаря. Оно было немодным, слегка потёртым на локтях, но безупречно чистым и отглаженным. Пуговицы от горлышка до талии застёгивались с привычной, почти механической точностью. Каждая застёгнутая пуговица – ещё один шаг прочь от хаоса сна, навстречу порядку рабочего дня.

Перед зеркалом в раме потускневшего дерева Астерия принялась за волосы. Её чёрные, волнистые, непокорные волосы, казалось, впитали в себя сумрак ночи. Расчёска с костяными зубьями скользила по ним, распутывая незримые узлы. Она собрала их прохладной, тяжёлой массой на затылке, ловкими движениями скрутила в лёгкий узел и закрепила его шпильками – простыми, стальными. Выбившие прядки придавали ещё большей усталости худому лицу. Это был не просто акт привидения себя в порядок; это было обуздание, укрощение той части себя, что могла видеть невозможное. Низкий пучок – практично, строго, не для привлечения взглядов. Последний штрих – шаль, серая, с потрёпанной бахромой, но тёплая. И небольшая, поношенная сумка для книг через плечо. Взгляд на часы на камине – пора.

Улицы Лондона встречали девушку предрассветной сыростью. Воздух был густым от угольной пыли и речного тумана, пропитан запахом мокрого камня и далёкого дыма. Она шла привычным маршрутом, шаги отмеряли ритм, под который можно было заглушить эхо ночного кошмара. Продавцы только начинали раскладывать свой товар, извозчики чистили сбрую, город медленно, со скрипом, просыпался. Этот мир был грубым, но осязаемым. В нём не было места серой коже и застывшему ужасу.

И вот он – трамвайный рейс, блестящий от влаги. И сам трамвай, и лошади фыркали, выпуская клубы пара в холодный воздух. Она вошла во внутрь, заплатила кондуктору и заняла своё обычное место – у окна, но не слишком близко к выходу. Вагон наполнился привычным утренним людом: рабочие в поношенной одежде, пара приказчиков, женщина с корзиной.

И он.

Красивый незнакомец. Он всегда садился двумя остановками позже. Его фигура в аккуратном, но не броском костюме цвета мха приковывала внимание диссонансом между элегантной строгостью и едва уловимым вызовом. Этот вызов заключался в чёрных волосах, дерзко остриженных – не совсем так, как носили солидные джентльмены. Эта причёска подчёркивала резкие, будто высеченные черты лица: прямой нос и тонкие, сжатые в почти невидимую линию губы.

Но самым поразительным контрастом были его глаза. На фоне тёмных волос и бледной кожи они казались неестественно светлыми, ледяного голубого оттенка, как два осколка зимнего неба. Взгляд их никогда не был рассеянным; он был острым, анализирующим, выхватывающим детали из мелькающего за окном пейзажа с холодной, хищной внимательностью. Он никогда не читал газету, не дремал. Он наблюдал. Вся его осанка, сдержанная и неподвижная, излучала энергию напряжённой собранности – словно внутри была туго заведённая пружина, готовая распрямиться в любой миг.

Их взгляды иногда случайно встречались на долю секунды – незначительный акт в театральной постановке большого города. Ни улыбки, ни кивка. Просто констатация факта: они оба здесь. Раньше этот молчаливый ритуал давал Астерии странное чувство стабильности. Сегодня же, после сна, она поймала себя на мысли, что смотрит на него иначе. Эти ледяные голубые глаза, такие пронзительные… Мог ли он видеть то, что видела она? Нет, глупость. Он просто незнакомец с чуть вызывающей стрижкой и пронзительным взглядом. Часть пейзажа, который сейчас поплыл за окном.

Трамвай тронулся с лёгким толчком, увозя её от дома, от кошмара, от красивого незнакомца с глазами цвета зимнего льда – в сторону Британского музея. К её пыльным полкам и тихим залам, где сегодня, как она с тревожным предчувствием понимала, её будут ждать не только старые книги.

Тишина читательных залов Британского музея была особая – густая, звонка, наполненная шелестом сотен страниц, скрипом перьев и мерным дыханием знаний. Для Астерии этот звук был лекарством. Она погрузилась в рутину с почти религиозным рвением: проверяла записи в толстенных инвентарных книгах, раскладывала только что возвращённые фолианты на тележку для расстановки, аккуратно стирала пыль с кожаных корешков. Каждое прикосновение к старой бумаге, каждый знакомый запах плесени, кожи и типографской краски заземляли её, отдаляя призрачные образы ночи.

– Асти, да перестань ты хмуриться, как грозовая туча над Уэст-Эндом! – раздался звонкий, словно колокольчик, голос. Это была Бекки. Она появилась из-за стеллажа, словно вспышка солнца в полумраке хранилища. Её огненно-рыжие кудри, казалось, сопротивлялись любой попытке укладки и живописным ореолом взрывались вокруг веснушчатого лица с луковыми зелёными глазами. – Ты всю смену как монахиня-затворница. Уже три посетителя украдкой на тебя глазки строили, а ты и внимания не обратила!

Астерия позволила себе лёгкую улыбку. Бекки была её полной противоположностью – шумной, общительной, видящей в каждой рутине потенциал для драмы или романа.

– Просто много работы, Бекс. Каталог отдела редких книг нужно сверять.

– Каталог! – фыркнула рыжая, грациозно усаживаясь на угол стола, рискуя нарушить идеальный порядок стопок. – Жизнь-то проходит! О! Старый мистер Рихт опять принёс конфеты. Говорит, для "милых хранительниц мудрости". Боюсь, у него на тебя виды, – она подмигнула.

Разговор с Бекки, её беззаботная болтовня о сплетнях среди читателей и планах на вечер в дешёвом пабе, стали ещё одним якорем в реальности. Астерия кивала, делала замечания, но часть её сознания оставалась настороже, будто ожидая, что из-за очередного стеллажа появится не читатель, а тень из её сна.

Шли минуты, часы. Посетители сменяли друг друга: сосредоточенный студент, бородатый профессор в поношенном сюртуке, пожилая дама с лорнетом. Солнечные лучи, пробивавшиеся сквозь высокие окна, медленно перемещались по дубовым полам, окрашивая пыль в золото, а затем в медь. Приближался конец дня. Астерия уже начала мысленно составлять список дел на завтра, когда ощутила на себе взгляд.

– Простите за беспокойство в столь поздний час.

Астерия подняла голову – и мир сузился до точки.

Перед ней стоял он. Писатель-нигилист из её сна. Тот самый. Но не мертвец с серой кожей и застывшим ужасом, а живой человек. Тот же острый, исхудалый профиль, те же глубоко запавшие глаза, обрамлённые тёмными кругами, та же неопрятная тёмная бородка. Он был одет в поношенный, но чистый сюртук, а в его тонких пальцах нервно перебиралась не трубка, а потрёпанная записная книжка. В глазах не было леденящего ужаса, но горел тот же самый, знакомый по сну, лихорадочный, отрицающий всё огонь. И в них читалась тревога, граничащая с одержимостью.

У Астерии перехватило дыхание. Сердце заколотилось так, что она боялась, будто он услышит этот стук. Это сон. Она не проснулась. Это продолжение. Но холодная, твёрдая поверхность стойки под её ладонями, запах воска и бумаги – всё было слишком реальным.

– Чем могу помочь, сэр? – её собственный голос прозвучал откуда-то издалека, ровно и профессионально, к её собственному удивлению.

– Мне нужна книга, – сказал он быстро, отрывисто, его взгляд скользил по полкам за её спиной, не задерживаясь на ней самой. – По истории Лондона. Но не официальная. Не та, что пишут победители. Мне нужны… тени. Заброшенные церкви, снесённые тюрьмы, проклятые места. Легенды, которые считаются суевериями. Есть что-нибудь подобное в ваших… специальных фондах?

Его просьба эхом отозвалась в её памяти: «книги, которых никогда не существовало». Тот же интерес к тому, что скрыто, забыто, отвергнуто.

– У нас есть несколько трудов по городскому фольклору и исторической топографии, – автоматически ответила Астерия, чувствуя, как холодеют кончики пальцев. – Но доступ к некоторым из них требует особого разрешения. Могу ли я узнать ваше имя для оформления запроса?

Он на мгновение замер, и в его взгляде мелькнуло что-то дикое, почти паническое. —Роуэн. Виктор Роуэн, – выпалил он, словно это был пароль. – Это очень срочно. Я… я веду одно исследование. О природе забвения. И мне кажется, ваша библиотека… – он сделал паузу, и его взгляд наконец-то встретился с её, – …может хранить ключи к самым тёмным его уголкам.

В этот момент из-за стеллажа появилась Бекки с двумя горячими чашками.

—О, у нас новый читатель! – жизнерадостно воскликнула она, ставя чашку перед Астерией. – Не часто к нам приходят с таким… философским запросом, мистер Роуэн. Асти, я тебе принесла чай, ты выглядишь бледнее нашей самой старой пергаментной рукописи.

Мистер Роуэн лишь кивнул Бекки, не улыбаясь, его внимание было снова приковано к Астерии.

—Ну что, мисс…?

—Синклер. Астерия Синклер, – услышала она своё имя из собственных уст.

—Мисс Синклер. Вы можете мне помочь? Или то, что я ищу… действительно забыто навсегда?

Он произнёс это последнее слово с такой горечью и тоской, что по спине Астерии пробежал холодок. Этот человек из её сна, живой и стоящий перед ней, искал не просто книгу. Он искал подтверждение чему-то ужасному. И, похоже, был уверен, что нашёл дорогу к ней – не в кошмаре, а здесь, среди тихих сводов библиотеки. Её крепости, которая внезапно перестала быть убежищем.

Астерия замерла на мгновение, чувствуя, как ледяная волна отчаяния в голосе Виктора Роуэна бьется о скалы ее рассудка. Инстинкт кричал: Откажи. Скажи, что все такие запросы требуют недели на рассмотрение. Выпроводи его. Но в его глазах, таких же, как в кошмаре, но живых, горело нечто, что пересилило страх. Любопытство. То самое, что водило ее пальцами по древним строчкам, заставляя искать смысл в выцветших чернилах. Если этот призрак из сна искал тень – что, если эта тень падала и на нее саму?

– Подождите здесь, мистер Роуэн, – произнесла она, и голос ее звучал тверже, чем она ожидала. – Я проверю один каталог.

Она повернулась и прошла вглубь лабиринта стеллажей, оставив Бекки развлекать странного посетителя. В отделе редких и несистематизированных поступлений, в дальнем углу подвального хранилища, воздух пах старостью и сырым камнем. Здесь хранилось то, что не находило места в стройных рядах официальной истории: памфлеты, личные дневники, странные трактаты.

Именно там, на полке с условным ярлыком «Лондон. Народные предания/Аномалии», ее пальцы наткнулись на то, что искала, хотя она и не знала точно, что это. Тонкий том в потрепанном кожаном переплете без каких-либо опознавательных знаков на корешке. Она открыла его. Бумага была грубой, печать – неровной, местами расплывшейся, словно книгу печатали в спешке или в подпольной типографии. Заголовок гласил: «Хроники умолчаний: записи о пропавших без вести в приходах Сити и Уайтчепела, 1780-1840 гг.» Автор не указан. Внутри – сухие, лаконичные отчеты, списки имен, дат, последних мест, где видели пропавших. Но некоторые записи обрывались странными фразами: «…искал Сияющую Дверь», «…говорил о шепоте в колодце на Кроу-лейн», «…последний раз замечен возле старой часовни Св. Абеля, ныне не существующей».

Книга дышала холодом. Астерия взяла ее, ощущая, как по коже пробегают мурашки. Это оно. То, что он ищет.

Вернувшись к стойке, она увидела, как Роуэн буквально рвет на себе ногти от нервного ожидания. Бекки, попытавшись завести светскую беседу, уже отступила, смотря на него с откровенным недоумением.

– Вот, – тихо сказала Астерия, кладя книгу на стойку. – Это, возможно, наиболее близко к тому, что вы ищете. Доступ к ней ограничен. Вам нужно будет заполнить форму и оставить депозит.

– Да, да, конечно, что угодно, – забормотал он, не слушая. Его глаза прилипли к переплету с жадным, почти безумным осознанием. Он схватил книгу, лихорадочно раскрыл, пробежал глазами по одной из страниц. Его лицо исказилось – не радостью, а странной смесью триумфа и нового, более глубокого ужаса. – Это… Это ОНО. Наконец-то.

Он не стал ничего заполнять. Просто выхватил из кармана смятую банкноту, швырнул ее на стойку.

—Запишите на меня. Роуэн. Виктор Роуэн. Благодарю вас. Вы не понимаете, что сделали.

И он развернулся и почти побежал к выходу, прижимая книгу к груди, как святыню или украденное сокровище. Дверь захлопнулась за ним, оставив в читальном зале звенящую тишину.

– Ну и чудак, – фыркнула Бекки, подбирая банкноту. – И что это был за танец с бубном?

Астерия не ответила. Она смотрела на пустое место, где только что стоял призрак из ее сна, теперь ставший плотью и кровью. Сомнения, холодные и тяжелые, как свинец, заполнили ее. Что она только что сделала? Что за знания, какие ключи к «тёмным уголкам забвения» она вручила этому человеку, на чьем лице в ее видении навеки застыл немой крик? Она механически взяла журнал учета и записала дрогнувшей рукой: «Роуэн, В. – “Хроники умолчаний…”».

Эта запись стала материальным свидетельством. Мостом между ее кошмаром и реальностью. И теперь она боялась, что по этому мосту на ее тихий, упорядоченный мир вот-вот хлынет тьма, в поисках которой был тот самый писатель. И первым, кто увидел ее приближение, была она сама.

Вернувшись в свою каморку, Виктор Роуэн захлопнул дверь на щеколду, хотя прекрасно понимал – от того, что он боялся, замки не спасут. Комната встретила его ледяным, спёртым воздухом и зловещей тишиной, которую не нарушал даже скрип пола под его собственными шагами. Он бросился к столу, смахнув на пол пустую бутылку и стопку бумаг. В центре, под скудным светом керосиновой лампы, он водрузил добычу – тонкий кожаный том.

Его пальцы, всё ещё дрожащие от холода и адреналина, лихорадочно листали страницы. Шершавая бумага шелестела, словно осенняя листва. Он не читал – он сканировал, выхватывал знакомые названия улиц, имена, искал не текст, а след. Ту самую зацепку, ради которой он месяцами рылся в архивах, отвергал сон, пил горький, обжигающий сознание кофе и заглушал голоса в голове рассуждениями о тщете всего сущего.

«Сияющая Дверь… шепот в колодце… часовня Святого Абеля…» – его губы беззвучно шевелились, повторяя обрывки фраз, которые он до этого встречал лишь в намёках, в полустёртых пометках на полях других книг.

И вот он нашёл. Почти в самом конце, среди записей о пропавшем в 1823 году аптекаре.

Не целый абзац. Всего несколько строк, втиснутых между основным текстом и полем, крошечным, нервным почерком, отличающимся от основного. «…истинный ключ не в месте, а в материи. Слово, запечатлённое в чернилах, смешанных с прахом забытых. Страница 41-я в „De Umbris“ Идриса, но не та, что нумерована. Та, что отмечена знаком падающей башни под текстом. Она укажет врата там, где сходятся три дороги, но нет перекрёстка…»

Сердце Роуэна колотилось так, будто хотело вырваться из костяной клетки груди. Страница 41-я. Не та, что нумерована. Знак падающей башни.

С безумной поспешностью он схватил книгу, его пальцы скользили по краям страниц. Он искал не цифру, а ощущение. И нашел. Между сороковой и условно сорок второй, страница, которая была чуть толще, чуть шершавее на ощупь. Он пригнул книгу к свету лампы. И там, в самом низу, почти у корешка, под последней строкой напечатанного текста, был едва заметный, словно вдавленный в бумагу знак: схематичное изображение падающей башни.

Это была она. Заветная нить в лабиринте.

Он не раздумывал. Рациональность, скепсис, всё, чем он так гордился – испарилось, сожранное всепоглощающей жаждой истины. Он схватился за край страницы. Кожаный переплёт хрустнул, бумага сопротивлялась с тихим, жалобным звуком, будто живая плоть. Он дернул – резко, грубо.

Врр-рп!

Звук разрыва прозвучал неожиданно громко в тишине комнаты. Страница отделилась, неровно, с бахромой по краю. В его руках оказался клочок старой бумаги с тайным знаком и несколькими строками, которые теперь принадлежали только ему. Он тяжело дышал, сжимая добычу в кулаке, глядя на изуродованную книгу с зияющим, белым рваным краем в корешке. На мгновение в его глазах отразилось что-то вроде ужаса – не перед потусторонним, а перед собственным варварством, перед точкой невозврата, которую он только что пересёк.

Но ужас сменился триумфом. Он нашёл. Он владел ключом.

Небрежно отшвырнув обезображенный том в угол, где он мягко шлёпнулся на пол поверх других бумаг, Роуэн разгладил вырванную страницу на столе. Он достал свою короткую трубку, набил её дешёвым табаком дрожащими руками, чиркнул спичкой. Первая затяжка была горькой и едкой. Он откинулся на своём стуле, повернувшись к чёрному прямоугольнику окна, за которым клубился лондонский туман.

Он сидел так, курил и смотрел на страницу, на тайный знак, пытаясь расшифровать, что значат «три дороги без перекрёстка». Внешне – это была картина усталого человека, погружённого в размышления. Но внутри бушевала лихорадка. Он был так близок. Так близок к тому, чтобы сорвать покров, увидеть то, что скрыто, доказать, что за миром материи и тлена есть нечто иное, что можно постичь, даже если это уничтожит тебя.

Он не знал, что уже привлёк внимание. Что его лихорадочный поиск, его варварский поступок с книгой и сам этот клочок бумаги были не началом пути, а последней главой в его собственной короткой истории. И что тени, которые он так отчаянно пытался разглядеть, уже отделились от стен его убогой комнаты и медленно, неотвратимо потянулись к нему со стороны окна, из самого тумана, принимая форму, от которой кровь стынет в жилах, а разум отказывается верить своим глазам. Он затянулся трубкой в последний раз, ещё не подозревая, что его величайшее открытие и величайший ужас – одно и то же. И оно уже здесь.