Читать книгу Нодус: Протокол бездны - - Страница 6

Окрестности Нодуса-4, орбита Юпитера. День 35.

Сигнал пришёл в четыре двенадцать по бортовому.

Рин не спала – она редко спала больше четырёх часов после сближений, а последнее было два дня назад, и тело ещё помнило. Лежала в каюте, в спальном мешке, пристёгнутом к стене, и смотрела в потолок, где кто-то – Кэл, наверное, – приклеил полоску светящейся ленты. Полоска мерцала зеленоватым, как циферблат старых часов. Рин считала дыхания. Не потому что успокаивало – потому что привычка. Считать – значит контролировать. Даже если контролируешь только собственные лёгкие.

Тридцать семь. Тридцать восемь.

Интерком треснул статикой, и голос оператора связи «Архимеда» – Юн Со-мин, двадцать четыре года, аккуратная, как хирургический инструмент, – прорезал тишину:

– Всем постам. Аварийный сигнал на частоте 121.5. Источник: корабль «Антей», регистрация Helios Dynamics. Координаты – внутри приливной зоны Нодуса-4. Повторяю: внутри приливной зоны.

Рин выдернула себя из мешка раньше, чем дослушала. Тело знало. Тело всегда знало раньше.

Внутри приливной зоны. Эти три слова значили одно: кто-то ошибся. Кто-то на корпоративном корабле просчитал манёвр – полградуса, полсекунды, полпроцента ошибки в дельта-v, – и теперь этот кто-то падал к объекту размером с кулак и массой горного хребта. Медленно. Неумолимо. По спирали, которая сужалась с каждым витком.

Рин влетела в рубку через сорок секунд – босая, в нижнем белье, с волосами, торчащими в невесомости как провода. Кэл уже был там – видимо, не спал вообще, потому что руки были в машинном масле и на щеке отпечатался рифлёный узор трубопровода. Он таращился на экран, где мигала красная точка рядом с чёрным кружком нодуса.

– Carajo, – сказала Рин.

– Ага, – сказал Кэл.

Юн вывела телеметрию на основной экран. Данные «Антея» шли открытым текстом – не до шифрования, когда корабль тонет.

Рин читала цифры, и цифры были приговором.

«Антей» – средний исследовательский корабль класса «Гермес», переоборудованный Helios для работы у нодуса. Масса: четыре тысячи двести тонн. Экипаж: девять. Текущая дистанция до Нодуса-4: шестьдесят два километра. Скорость сближения: ноль-девять метров в секунду. Маневровые двигатели: отказ.

Шестьдесят два километра. Ноль-девять метров в секунду. Рин считала в уме – быстро, привычно, как считала секунды в кокпите. Восемнадцать часов. Примерно. Если скорость сближения постоянна – но она не будет постоянной. Градиент нарастает. Ближе к нодусу – быстрее. Последние десять километров пройдут за час. Последний километр – за минуты.

– Что случилось? – спросила она, ни к кому не обращаясь.

Юн ответила – тем ровным голосом, который был у людей, натренированных на аварийные каналы:

– По переговорам – ошибка навигации при попытке приблизиться к зоне считывания. Автопилот не учёл прецессию приливного поля. Маршевый двигатель отработал коррекцию, но в неверном направлении. Сейчас – маневровые заклинило. Приливная деформация гидравлики.

Рин закрыла глаза. Открыла. На экране – красная точка, и рядом с ней, как водоворот на карте, изолинии гравитационного градиента. «Антей» был внутри третьего кольца. На третьем кольце электроника начинала капризничать. На втором – отказывала. На первом – деформировался корпус.

Девять человек. Восемнадцать часов.

– Кэл, – сказала Рин. – «Щуп».

Кэл уже поднимался – вытирая руки о штаны, не дослушав, потому что Кэл не нуждался в полных предложениях, когда речь шла о корабле. Он знал, что она скажет. Она знала, что он сделает. Четыре года вместе – это не разговоры, это рефлексы.

– Двадцать минут на подготовку, – бросил он через плечо. – Маневровые заправлены. Термоконтур скафандра – проверю.

Он ушёл, и Рин повернулась к Юн:

– Канал «Цитадели». Мне нужна Вяземская.

Юн переключила частоту. Четыре секунды задержки – «Цитадель» была на орбите наблюдения, в семидесяти тысячах километров. Близко по космическим меркам. Далеко по человеческим.

– «Цитадель», это «Архимед». Ортега. Прошу соединить с коммодором Вяземской.

Статика. Четыре секунды. Восемь. Двенадцать.

Голос – не Вяземской. Чен. Рубленый, сухой, как выстрел:

– «Архимед», «Цитадель». Коммодор на мостике. Переключаю.

Ещё четыре секунды. Потом – Вяземская. Голос ровный, невозмутимый, как поверхность замёрзшего озера. Рин знала этот голос: чем тише Вяземская говорит, тем серьёзнее ситуация.

– Ортега. Мы видим «Антей». Чен уже рассчитал – восемнадцать часов четырнадцать минут при текущем градиенте.

– Я могу дойти до них.

Пауза. Четыре секунды задержки – и ещё три, которые были не задержкой, а тишиной.

– Ортега, «Антей» – корабль Helios Dynamics. Корпоративный объект, находящийся в нашей зоне ответственности без согласования. Формально – нарушитель.

– На борту девять человек.

– Я знаю, сколько на борту. – Голос Вяземской не изменился. Ни на полтона. – Я также знаю, что спасательная операция в приливной зоне – расход ресурсов, раскрытие возможностей «Щупа» перед конкурирующей стороной, и риск потери единственного пилота, способного работать на минимальных дистанциях.

Рин молчала. Не потому что не знала, что сказать, – потому что знала: Вяземская говорит это не ей. Вяземская говорит это записи. Вяземская проговаривает аргументы, которые потом прочтёт трибунал, и отвергает их – вслух, при свидетелях, на зашифрованном канале, который через полгода расшифрует какой-нибудь аналитик в Женеве.

– Спасение разрешаю, – сказала Вяземская. Тихо. Как приговор. – «Архимед», используйте свои ресурсы по усмотрению. «Цитадель» обеспечит навигационную поддержку. Ортега – доклад каждые тридцать минут. Вяземская, конец связи.

Канал закрылся. Рин выдохнула.

Вяземская – не палач. Рин знала это с первой встречи, когда коммодор смотрела на неё тем оценивающим взглядом военного профессионала и видела не штатскую помеху, а инструмент, которым она не может командовать, но может позволить работать. Вяземская считала. Вяземская всегда считала – орбиты, дельта-v, конусы поражения, политические последствия. И в этом расчёте девять жизней на корпоративном корабле имели ненулевой вес.

Рин не знала, какой именно. Не хотела знать. Ей хватало «разрешаю».

Ангар «Щупа» на «Архимеде» – не ангар, а тесный шлюз с раздвижными створками, в который «Щуп» помещался впритык, как нога в ботинок. Кэл уже был внутри – по пояс в нише за кокпитом, проверяя маневровые линии. Рин слышала его бормотание: «…давление в норме, клапан-три – порядок, клапан-четыре – чуть тугой, ладно, сойдёт…»

– Кэл.

Голова высунулась из ниши. Масляные разводы на лбу. Глаза – спокойные, как у человека, для которого аварии были рабочим режимом.

– Маневровые – полный бак. Сто сорок секунд. Ионные – штатно. NPI-6 отключил, не понадобится. Термоконтур скафандра – проверил. – Пауза. – Рин, ты не в скафандре.

Рин посмотрела вниз. Нижнее бельё. Босые ноги. Она даже не заметила.

– Две минуты, – сказала она и полетела к шкафчику.

Скафандр – полётный, не выходной, – был как вторая кожа. Рин влезла в него за девяносто секунд: ноги, торс, руки, перчатки, шлем. Щелчки замков, шипение герметизации, запах пластика и собственного пота, въевшийся в подкладку. Мэй Линь появилась в шлюзе – молча, без вопросов. Протянула инъектор:

– Дексаметазон. Против отёка. И стимулятор – мягкий, на четыре часа.

– Спасибо.

– Рин. – Мэй Линь смотрела на неё тем взглядом, который был не осуждением и не одобрением, а констатацией. – Приливная зона. Опять.

– Я не иду к нодусу. Я иду к кораблю. Шестьдесят километров от точки.

– На шестидесяти километрах градиент уже ощутим.

– Знаю.

Мэй Линь кивнула. Не спорила – не её работа спорить перед вылетом. Её работа – потом, когда Рин вернётся. Если вернётся. «Давай посмотрим» – потом.

Рин залезла в кокпит. Тесно. Двадцать сантиметров до потолка. Экраны – тёмные, ждущие. Штурвал – холодный через перчатки. Ремни – щелчок, щелчок, щелчок, три замка поперёк груди, два на бёдрах. Привычно, как застегнуть рубашку.

– «Щуп» – контрольная. Маневровые – зелёный. Ионные – зелёный. Корпус – зелёный. Связь – проверка.

– «Архимед», слышу, – голос Юн. – Связь штатная.

– Кэл?

Стук снаружи – костяшками по обшивке. Два раза. «Всё готово, лети». Их сигнал. Четыре года.

– Ладно. Отстыковка.

Зажимы щёлкнули. Створки раздвинулись. Темнота и звёзды. «Щуп» выплыл из ангара – медленно, на остатках инерции, – и Рин дала короткий импульс ионных. Слабая тяга, почти незаметная. Но направление – верное. К «Антею». К красной точке на экране, которая медленно, неумолимо ползла по спирали к чёрному кружку нодуса.

Шестьдесят два километра. Час на подход при оптимальном профиле.

– «Антей», это «Щуп»-один, ISDA. Иду к вам. Расчётное время прибытия – пятьдесят пять минут. Подтвердите состояние экипажа.

Помехи. Треск. Потом – голос. Мужской, с акцентом – немецкий? австрийский? – и с той особой хрипотцой, которая бывает у людей, кричавших слишком долго:

– «Щуп», это «Антей». Экипаж – девять, все живы, двое с травмами. Маршевый – отказ. Маневровые – отказ. Дрейфуем. Система жизнеобеспечения – пока штатно. Мы… – пауза, и в паузе – голоса на фоне, быстрые, перебивающие друг друга, – мы рады вас слышать.

– Принято. Держитесь. Иду.

Рин выключила микрофон. Посмотрела на экран. «Антей» – четыре тысячи двести тонн мёртвого металла с девятью живыми людьми внутри. «Щуп» – одна тысяча девятьсот килограммов, из которых восемьдесят – она сама. Стыковочного узла на «Антее», совместимого с «Щупом», не было – разные стандарты, разные эпохи, разные бюджеты. Захватить «Антей» и вытащить – невозможно: масса. Подтолкнуть – невозможно: инерция. Притормозить – невозможно: для этого нужна тяга, которой у «Щупа» не было и в теории.

Значит – эвакуация.

Рин прикинула. Девять человек. «Щуп» рассчитан на одного пилота. В пассажирском отсеке – если это слово применимо к закутку за кокпитом размером с платяной шкаф – можно разместить двоих. Троих, если им плевать на комфорт. Четверых – если им плевать на кислород.

Три рейса. Минимум три. Топливо на маневровых – сто сорок секунд. Каждый подход к «Антею» в приливной зоне – коррекции дрейфа, позиционирование, удержание – пятнадцать-двадцать секунд. Три подхода – шестьдесят. Плюс обратные рейсы к «Архимеду». Плюс непредвиденное. Плюс – всегда плюс, потому что в приливной зоне непредвиденного больше, чем предвиденного.

Математика не сходилась. Опять.

– Ладно, – сказала Рин. Маркер решения. Никто не слышал. Связь была выключена. – Ладно. Три рейса. Три по три. Первый – здоровые. Второй – травмированные. Третий – остальные. И молись, чтобы хватило.

Она не молилась. Она не умела. Но она включила ионные на полную тягу – ноль-один g, больше «Щуп» не мог – и полетела.

Юпитер висел по правому борту, огромный, полосатый, оранжево-белый. Его полосы медленно двигались – вихри размером с Землю, катившиеся по атмосфере, как волны в океане, которого она никогда не видела. Красиво. Безразлично. Юпитеру было плевать на «Антей», на нодус, на девять человек, падающих к невозможному объекту. Юпитеру было плевать на всё, что не было Юпитером.

Рин смотрела на Юпитер и думала: восемнадцать часов. Минус час на подход. Минус время на эвакуацию. Минус обратные рейсы. У меня есть двенадцать, может тринадцать часов рабочего времени у «Антея». Три рейса по два часа – шесть часов. Запас. Должно хватить.

Должно.

Через тридцать минут она вошла в зону, где начинались аномалии. Слабые – на этой дистанции, тридцать километров от нодуса, – но ощутимые. Экран дрогнул. Стрелка гироскопа качнулась на четверть градуса и вернулась. «Щуп» чуть повело вправо – не дрейф, а лёгкий наклон гравитационного поля, как если бы пол в комнате стал покатым.

Рин скорректировала. Автоматически. Руки на штурвале.

Через сорок минут – пятнадцать километров. Вибрация в корпусе – та самая, знакомая, дрожь смычка по титану. Зубы заныли. Не сильно – отголосок, эхо того, что было на пяти метрах. Но тело помнило. Тело вздрогнуло, и руки на секунду сжались на штурвале крепче, чем нужно.

– Расслабься, – сказала Рин себе. – Пятнадцать километров. Не пять метров. Пятнадцать километров. Дыши.

Через пятьдесят две минуты она увидела «Антей».

Корабль был похож на раненое животное. Длинный, угловатый корпус – типичный для кораблей Helios: функциональный, без эстетических излишеств, с выступающими радиаторами и антенными мачтами – медленно вращался. Не быстро – один оборот в три-четыре минуты. Приливные силы раскручивали его, как палку в потоке воды, потому что нос был ближе к нодусу, чем корма, и разница в ускорении создавала вращающий момент.

Навигационные огни мигали – красный, зелёный, белый. Живой. Пока живой.

– «Антей», «Щуп» на подходе. Визуальный контакт. Вижу вращение – период три минуты двадцать. Подтвердите.

– «Щуп», подтверждаем. Три двадцать. Стабилизировать не можем – маневровые мертвы. Мы… ждём.

– Принято. Начинаю подход.

Рин оценила ситуацию. Стыковка – невозможна. Стыковочный узел «Антея» – на корме, но корабль вращался, и корма описывала круг с радиусом двадцать метров и скоростью, достаточной, чтобы при контакте смять «Щуп» как банку. Прижаться к корпусу – тоже нет: приливные силы разворачивали «Щуп» и «Антей» по-разному, потому что длина кораблей разная, масса разная, и градиент, действующий на каждый из них, отличался.

Оставалось одно. Подойти вплотную. Открыть шлюз. И пустить людей через космос. В скафандрах. Через десять-двадцать метров открытого пространства, в котором гравитация тянула не вниз – а в сторону, к невидимому шарику, который медленно и терпеливо поглощал всё, что попадало в его объятия.

Рин включила микрофон:

– «Антей». Стыковка невозможна. Предлагаю EVA-переход. Я подойду на минимальную дистанцию, держусь параллельно вашему вращению. Вы открываете грузовой шлюз – мидель корпуса, он ближе к оси вращения, меньше тангенциальная скорость. Экипаж переходит в скафандрах. По трое. Три рейса.

Тишина. Четыре секунды – но эти четыре секунды не были задержкой сигнала. «Антей» был в километре. Скорость света покрывала это расстояние за три микросекунды. Четыре секунды были тишиной людей, которые осознавали, что единственный путь к спасению – прыжок через пустоту.

– «Щуп», принято. Грузовой шлюз – левый борт. Начинаем подготовку EVA.

– У вас скафандры на всех девятерых?

Пауза. Короткая.

– На семерых. Два скафандра – повреждены при аварии.

Рин закрыла глаза. Семь скафандров. Девять человек. Два человека без скафандров – значит, они не могут выйти в космос. Значит, их нужно эвакуировать последними, когда «Щуп» сможет прижаться к корпусу и перейти «рукав в рукав» – шлюз к шлюзу, с герметичным тоннелем. Но шлюз «Щупа» не совместим со шлюзом «Антея». Значит – нужна импровизация. Или – не нужна, потому что импровизировать будет некогда, потому что корпус «Антея» через несколько часов начнёт деформироваться, и тогда…

Рин оборвала мысль. Не сейчас. Сначала – те, кого можно спасти сейчас. Потом – остальные.

– Принято. Первая тройка – здоровые, в скафандрах. Готовьте их. Я подхожу.

Она подвела «Щуп» к «Антею». Медленно, осторожно, как подводят ладонь к раненой птице. Маневровые работали импульсами – короткими, точными, по полсекунды. Каждый импульс стоил топлива. Каждый метр ближе к «Антею» усиливал приливную разницу между двумя кораблями.

На пятидесяти метрах – «Антей» вращался в поле зрения, как карусель. Рин подстроилась под его период: вошла в синхронное движение, повторяя вращение – медленно, на кончиках пальцев, чувствуя штурвалом каждый градус. Это было похоже на танец с партнёром, который не знает, что танцует: «Антей» крутился по своей инерции, не реагируя, не отвечая, и Рин подстраивалась, и импульсы маневровых были шагами, и космос был паркетом, и если она оступится – столкновение на относительной скорости двух метров в секунду. Достаточно, чтобы смять шлюз.

Двадцать метров.

Десять.

Рин остановила «Щуп» – относительно «Антея» – на расстоянии двенадцати метров от грузового шлюза. Держать позицию требовало непрерывной работы маневровых: короткий импульс каждые четыре секунды, корректирующий дрейф, который создавала разница приливных сил. Четверть секунды тяги на импульс. Четыре импульса в минуту. Одна секунда топлива в минуту.

Сто двадцать секунд осталось на маневровых. Два часа удержания позиции – если только коррекции не возрастут.

– «Антей», открывайте шлюз. Первая тройка – пошла. Ориентир – мой шлюз, левый борт, красный маяк.

Грузовой шлюз «Антея» раздвинулся. Свет – жёлтый, аварийный – выплеснулся наружу, и в этом свете Рин увидела три фигуры. Скафандры Helios – белые, с синими полосками, корпоративная ливрея, идиотская в своей аккуратности на фоне гибнущего корабля. Три человека стояли на краю, и Рин видела через визоры их лица: белые, напряжённые, с глазами, которые смотрели на двенадцать метров пустоты между ними и спасением.

Первый шагнул. Оттолкнулся – слишком сильно, Рин видела это мгновенно: ноги ушли вбок, тело закрутилось, инерция понесла его мимо шлюза «Щупа». Рин дёрнула маневровые – боковой импульс, полсекунды, «Щуп» сместился на два метра, и человек влетел в открытый шлюз, как мяч в ворота. Удар. Лязг. Крик – приглушённый шлемом, но слышимый через радио:

– Ох, мать…

– Вошёл, – сказала Рин. – Следующий.

Второй был аккуратнее. Мягкий толчок, траектория почти прямая. Рин не пришлось корректировать. Человек вплыл в шлюз, схватился за поручень, замер. Тяжёлое дыхание в эфире.

Третий – женщина, судя по габаритам скафандра – оттолкнулась и полетела. Траектория – хорошая. Но на полпути её повело вниз. Не сильно – полметра, может, меньше. Приливное ускорение. На двенадцати метрах от нодуса оно было пренебрежимым для корабля, но для тела – ощутимым: ноги тянуло к нодусу чуть сильнее, чем голову, и за три секунды полёта разница накопилась. Женщина ударилась о нижний край шлюзового проёма – плечом, глухо – и Рин услышала короткий вскрик, оборванный стиснутыми зубами.

– Третья – вошла. Все трое – в шлюзе. «Антей», закрывайте шлюз. Я отхожу к «Архимеду». Вернусь через сорок минут.

Рин закрыла свой шлюз. Через тонкую переборку – голоса: быстрые, перебивающие друг друга, на немецком и английском. Кто-то ругался. Кто-то тяжело дышал. Кто-то – женщина – тихо, монотонно повторяла: «Okay, okay, okay».

– Эй, – сказала Рин, не оборачиваясь. Шлем не позволял повернуть голову достаточно, да и кокпит не позволял: между спинкой кресла и переборкой закутка – двадцать сантиметров. – Вы в безопасности. Летим к «Архимеду». Двадцать минут.

Тишина. Потом – голос первого, того, который влетел как мяч:

– Спасибо. – По-русски, с акцентом. – Спасибо, пилот.

Рин не ответила. Дала тягу ионных и повела «Щуп» прочь от «Антея». К «Архимеду». К безопасности – временной, условной, но безопасности.

Счётчик маневровых: сто шесть секунд. Четырнадцать – на удержание позиции у «Антея». Нормально. Второй рейс будет дольше: «Антей» продолжал падать, и через сорок минут дистанция до нодуса сократится ещё на два километра. Приливные силы усилятся. Коррекции дрейфа – чаще. Расход топлива – больше.

Рин считала. Считать – значит контролировать.

На «Архимеде» – стыковка, шлюз, Кэл принимает спасённых, Мэй Линь – осмотр, Рин не выходит из кокпита. Нет времени. Кэл сунул голову в шлюз:

– Рин. Один с переломом лучевой – открытый, Мэй Линь разбирается. Второй и третья – ушибы. Все дышат.

– Хорошо. Кэл – маневровые. Сколько осталось?

– Сто шесть. Минус коррекции на обратном пути – примерно сто.

– Мало.

– Знаю. – Кэл помолчал. Руки – в масле, как всегда. Глаза – спокойные, как всегда. – Рин, второй рейс будет жёстче. «Антей» уже на пятидесяти четырёх километрах. На пятидесяти – вибрация начнёт гулять по корпусу.

– Знаю.

– Третий рейс…

– Кэл. Потом.

Он кивнул. Стукнул по обшивке – два раза. «Лети». Рин полетела.

Второй рейс был хуже.

«Антей» за сорок минут сместился на восемь километров ближе к нодусу – пятьдесят четыре километра. Вращение ускорилось: два минуты сорок на оборот вместо трёх двадцати. Приливные силы работали как невидимые руки, раскручивая мёртвый корабль всё быстрее. На подходе Рин почувствовала разницу: дрейф был сильнее, корпус «Щупа» дрожал отчётливее, и коррекции шли каждые три секунды, а не четыре.

Расход топлива: полторы секунды в минуту. Быстрее, чем в первом рейсе.

– «Антей», второй заход. Открывайте шлюз. Двое с травмами – первые. Третий – кто готов.

Шлюз открылся. Двое травмированных – один на импровизированных носилках (створка панели, привязанная ремнями), второй – самостоятельно, но медленно, придерживая левую руку, неестественно вывернутую в плече. За ними – третий, мужчина в скафандре, державший носилки с одного конца. С другого – никого. Человек на носилках парил в невесомости, удерживаемый одним ремнём.

Переправа с носилками – хаос. Рин подвела «Щуп» ближе – на восемь метров, рискуя столкновением при каждом импульсе коррекции. Мужчина с носилками оттолкнулся – слишком осторожно, траектория была вялой, и приливная сила начала сносить их вниз раньше, чем они преодолели полпути.

– Сильнее! – крикнула Рин в микрофон. – Толкай сильнее, вас сносит!

Мужчина дёрнулся, но было поздно – носилки поплыли мимо шлюза. Рин врезала по маневровым: боковой импульс, полная секунда, «Щуп» рванулся на три метра, и носилки с пассажиром вошли в шлюз – криво, боком, с грохотом и чьим-то стоном.

Счётчик: восемьдесят одна секунда.

Второй – с вывернутым плечом – перешёл сам. Рин не пришлось корректировать. Третий – быстро, уверенно, как человек, который уже не боится, потому что страх перегорел.

Шлюз закрыт. «Щуп» уходит. Шестеро спасены.

Трое – на «Антее». Из них двое – без скафандров.

По дороге к «Архимеду» Рин думала. Не о стратегии – о физике. Двое без скафандров не могли выйти в открытый космос. Им нужна герметичная переправа. Шлюз к шлюзу. Но шлюзы несовместимы. Значит – нужно прижать «Щуп» к корпусу «Антея» и создать герметичное соединение. Чем? У неё не было стыковочного рукава. У неё не было… ничего. «Щуп» – это кресло с двигателем.

– Кэл.

Она вызвала его по интеркому, пока летела к «Архимеду».

– Да.

– На «Антее» двое без скафандров. Нужна герметичная переправа. У нас есть аварийный рукав?

Пауза. Рин слышала, как Кэл думает – не буквально, но знала по паузе: он перебирал в голове каждый предмет на борту «Архимеда», каждый кусок ткани, каждый метр трубопровода. Кэл думал руками и глазами.

– Аварийного рукава нет. Но есть ремонтный тент – двенадцать квадратных метров армированного полиэтилена с герметичной лентой. Я могу… нет, не могу. Давление не выдержит. – Пауза. – Рин, стыковка «шлюз к шлюзу» при вращении «Антея» – это самоубийство. Ты же знаешь.

– Знаю.

– Тогда – только EVA. Им нужны скафандры.

– На «Антее» их нет.

– На «Архимеде» – есть. Запасной комплект. Два лёгких, аварийных, без ранца – только герметизация и двадцать минут кислорода. Я доставлю их к «Антею» на третьем рейсе.

Рин молчала. Двадцать минут кислорода. Переправа – две минуты. Запас – восемнадцать. Должно хватить. Но аварийные скафандры – не полётные. Они не защищали от приливных сил. Не защищали от радиации. Не защищали ни от чего, кроме вакуума. Мешок с кислородом и прозрачным визором.

– Ладно. Третий рейс. Я везу скафандры. Они надевают. Переходят.

– Рин. Топливо?

Она посмотрела на счётчик. Семьдесят четыре секунды. Минус обратный путь к «Антею» – около шести секунд. Минус коррекции при удержании позиции – в третьем рейсе будет ещё хуже: «Антей» продолжал падать, и за следующий час сместится ещё на десять-двенадцать километров. На сорока километрах приливная разница между «Щупом» и «Антеем» усилится вдвое.

– Хватит, – сказала Рин. Она не была уверена.

На «Архимеде» – быстро: сдать второю тройку Мэй Линь, забрать аварийные скафандры, упаковать в грузовой контейнер, закрепить снаружи «Щупа». Кэл делал всё молча, с той сосредоточенной скоростью, которая отличала его от всех инженеров, с которыми Рин работала: никаких лишних движений. Каждое действие – точное. Каждый болт – на своём месте. Он закрепил контейнер за шестьдесят секунд.

– Рин.

– Что?

– Счётчик – шестьдесят восемь. На третьем рейсе расход будет выше. Сорок два километра – это уже серьёзно. Если дрейф усилится – тебе может не хватить на обратный путь.

– Знаю, Кэл.

– Я должен был сказать.

– Сказал. Спасибо.

Стук по обшивке. Два раза. «Лети». Она полетела.

Третий рейс.

«Антей» был ближе – сорок четыре километра от нодуса. Вращение – два минуты десять секунд на оборот. Быстрее. Опаснее. И – новое: корпус деформировался.

Рин увидела это на подходе, ещё за километр. Носовая часть «Антея» – та, что была ближе к нодусу – изогнулась. Не сильно: градусы, может быть, пять-шесть. Но заметно. Металл, который не должен гнуться, – гнулся. Приливные силы работали как пресс, сжимая нос и растягивая корму, и четыре тысячи тонн стали поддавались – медленно, нехотя, но поддавались.

– Madre de Dios, – прошептала Рин.

– «Щуп», это «Антей». – Голос – другой. Не тот, что в первом рейсе. Женский. Спокойный – слишком спокойный. – У нас проблемы с герметичностью. Сектор три – давление падает. Мы загерметизировались в секторе два, но… долго не продержимся.

– Скафандры – у меня снаружи. Контейнер на левом кронштейне. Я подойду и отцеплю. Вам нужно будет поймать.

– Поняли.

Рин подвела «Щуп». Ближе, чем в прошлые разы – шесть метров. На шести вибрация пронизывала всё: кресло тряслось, штурвал дрожал в руках, зубы ныли от той особенной боли, которая была не болью, а отголоском чужой гравитации, давящей на челюстные кости. Рин стиснула зубы – и пожалела, как жалела каждый раз.

Коррекции – каждые две секунды. Расход – три секунды топлива в минуту. Счётчик таял.

Она отцепила контейнер – рычаг снаружи, дистанционный, Кэл предусмотрел – и толкнула его к грузовому шлюзу «Антея». Контейнер поплыл, медленный, неуклюжий, и кто-то из оставшихся на «Антее» высунулся из шлюза в скафандре и поймал его. Рывок. Контейнер исчез внутри.

Минута. Две. Три.

Четвёртая минута. Пятая. Рин считала – и считала топливо: каждая секунда ожидания стоила маневровых. Счётчик: тридцать один. Тридцать. Двадцать девять.

– «Антей», статус.

– Надевают. Одному… не подходит размер, помогаем. Минуту.

Двадцать четыре. Двадцать три.

– «Антей», у меня двадцать две секунды маневровых. Торопитесь.

Тишина. Потом – голоса за кадром. Быстрые. Напряжённые. Рин слышала обрывки: «…рукав не проходит, подверни…», «…кислород открыт, давление…», «…быстрее, ну!..»

Восемнадцать секунд.

Шлюз «Антея» открылся. Два человека – в аварийных скафандрах, мешковатых, серых, без ранцев – стояли на краю. За ними – третий, в нормальном скафандре Helios.

– Прыгайте! – крикнула Рин. – Все трое! Сейчас!

Первый оттолкнулся. Хорошо – сильно, прямо. Влетел в шлюз «Щупа». Удар. Стон.

Второй – в аварийном скафандре – оттолкнулся слабее. Полетел – медленно, слишком медленно. Приливная сила потянула его вниз. Рин видела: траектория изгибалась, человек проходил мимо, на метр ниже шлюза, и через три секунды улетит в темноту, и двадцати минут кислорода не хватит ни на что.

Рин ударила по маневровым. Полная секунда тяги вниз. «Щуп» рухнул на два метра, и человек – женщина, Рин увидела лицо за прозрачным визором аварийного скафандра: широко раскрытые глаза, рот, застывший в беззвучном крике, – влетела в шлюз. Рин почувствовала удар через корпус: глухой, тяжёлый, как будто кто-то бросил мешок с песком.

Счётчик: одиннадцать секунд.

Третий – последний – человек на краю шлюза «Антея». Мужчина. В корпоративном скафандре. Он стоял – и не прыгал.

– Прыгай! – крикнула Рин. – Сейчас! У меня нет времени!

Мужчина обернулся. Посмотрел назад – в глубь «Антея». И Рин поняла.

Там были ещё люди. Не трое – шестеро. Первую тройку она эвакуировала. Вторую – эвакуировала. Третий рейс – трое. Девять минус три, минус три, минус… три. Она считала. Она считала правильно. Девять человек. Три рейса по три.

Но мужчина смотрел назад, и Рин поняла: за ним – те, кому скафандров не хватило. Не двое – больше. Она ошиблась. Или ей соврали. Или на «Антее» было больше девяти человек. Или – скафандры, о которых говорили «на семерых», были не на семерых.

– «Антей», сколько у вас людей?!

Голос – женский, тот самый, слишком спокойный:

– Девять. Шесть эвакуированы. Трое – здесь. Один – в шлюзе, видите его. Двое – внутри. Без скафандров.

– Я привезла два аварийных!

– Один – порван. При надевании. Шов лопнул. Не герметичен.

Рин закрыла глаза. Открыла. Счётчик: девять секунд.

Один человек без скафандра. Один человек, который не мог выйти в космос. Один человек, для которого у неё не было решения, и девять секунд маневровых, и «Антей», падающий к нодусу, и корпус, который уже гнулся.

– Прыгай, – сказала Рин человеку в шлюзе. Тихо. – Прыгай сейчас.

Он прыгнул. Рин поймала его – коррекция, полсекунды, счётчик: семь – и он влетел в «Щуп», и шлюз закрылся, и Рин дала тягу – ионные, полная мощность, прочь, прочь, прочь.

– «Антей», – сказала она. – У меня семь секунд маневровых. Я не могу вернуться.

Тишина.

– Мы знаем, – сказал женский голос. Тот самый. Слишком спокойный. – Пилот… спасибо. За шестерых. Это… спасибо.

Рин летела к «Архимеду». За её спиной – три человека в закутке, тяжёлое дыхание, тихий плач. Впереди – звёзды. Ионный двигатель гудел ровно, привычно, как сердцебиение.

Она не плакала. Она считала.

Семь секунд маневровых. Хватит на стыковку. Если аккуратно. Если повезёт.

Три человека на «Антее». Один без скафандра. Лопнувший шов. Три буквы – «шов» – и чья-то жизнь. Не формула. Не орбита. Шов на куске серого полиэтилена.

– Ладно, – сказала Рин. Тихо. Себе. Никто не слышал.

Стыковка с «Архимедом» прошла на пяти секундах маневровых. Кэл принял восьмерых – шесть из первых двух рейсов плюс двое из третьего. Мэй Линь работала. Рин не выходила из кокпита.

Она смотрела на экран.

Красная точка – «Антей» – продолжала ползти по спирали. Сорок километров. Тридцать восемь. Тридцать пять. С каждой минутой – ближе. С каждым километром – быстрее.

– Рин. – Хасан. Он появился в проёме – лицо белое, очки сбились. – Рин, я слышал… трое?

– Двое, – сказала Рин. – Трое на борту, но у одного скафандр порван. Так что – двое в скафандрах и один без. Два плюс один. Если бы аварийный скафандр не порвался – три. Три минус один – два. Два плюс один порванный шов – тоже два, но один всё равно мёртв. Любая арифметика даёт одного мертвеца. – Она замолчала. – Нет. Не одного. Троих. У тех двоих в скафандрах – двадцать минут кислорода. Уже меньше. И я не могу к ним вернуться. У меня пять секунд маневровых.

Хасан молчал. Рин видела, как он пытается что-то сказать – и не может, потому что слов не было. Хасан аль-Рашид, человек, который не мог остановить поток слов даже во сне, – молчал.

– Иди, – сказала Рин. – Иди работай. Данные. Решётка. Каскад. Иди.

Он ушёл. Рин осталась.

Она смотрела на экран. Тридцать два километра. Тридцать. Двадцать восемь.

Через час «Антей» был на пятнадцати километрах. Вращение – сорок секунд на оборот. Корпус деформировался заметно: нос загнулся внутрь, радиаторные панели левого борта оторвались и дрейфовали рядом, как отломанные крылья. Навигационные огни погасли. Связь оборвалась – последнее сообщение пришло двадцать минут назад, голос женщины, который наконец перестал быть спокойным: «Мы слышим. Корпус… звуки. Мы слышим вас. Мы…» – и помехи, и белый шум, и всё.

Рин сидела в кокпите «Щупа», пристыкованного к «Архимеду», и слушала тишину на аварийной частоте.

И тогда начался стук.

Не из динамика. Не из эфира. Из переборки.

Рин не сразу поняла. Она сидела в кокпите, и звук шёл откуда-то из-за стены – из грузового закутка, из коридора «Архимеда», отовсюду. Глухой, ритмичный. Стук-стук-стук. Пауза. Стук-стук-стук.

Она включила камеру внешнего обзора – ту, что смотрела назад, на «Архимед». Ничего. Потом – внешнюю, на «Антей». Экран рябил от помех, но Рин увидела: «Антей», изуродованный, перекрученный, как тряпка, которую выжимают, – и в нём, через последний работающий иллюминатор в секторе два, – свет. Мигающий. Ритмичный.

Не свет – фонарик. Кто-то внутри «Антея» бил фонариком по переборке. Или стучал рукой. Или головой. Рин не знала. Она знала только ритм: три удара, пауза, три удара. SOS.

Звук дошёл до неё не через космос – через радиоканал «Антея», который агонизировал, выплёвывая последние вольты, и каждый удар по переборке был микрофоном, передающим вибрацию. Тонкий, жестяной звук. Далёкий. Человеческий.

Стук-стук-стук. Пауза. Стук-стук-стук.

Рин сидела и слушала. Не могла отключить канал. Не могла не слушать. Пять секунд маневровых. Нечем лететь. Нечем помочь. Нечем – ничем – ни-чем.

Стук изменился. Ритм сломался – три удара стали четырьмя, потом пятью, потом – хаотичным грохотом, как кулаки по столу, как ладони по стеклу, как тело, бьющееся о стены. Кто-то внутри «Антея» перестал подавать сигнал и начал просто стучать. Не для связи. Для того, чтобы стучать. Для того, чтобы что-то делать. Для того, чтобы не сидеть и не ждать.

Рин слушала.

Потом стук стал тише. Реже. Удар. Тишина. Удар. Длинная тишина. Ещё удар – слабый, как будто рука устала, или как будто переборка деформировалась и стучать стало не обо что.

И – ничего.

Рин не знала, сколько прошло времени. Минута. Пять. Десять. Тишина на частоте 121.5 – белый шум, и ни одного удара.

Она не выключила канал. Не могла. Если выключит – значит, признает. Пока частота открыта – они могут постучать ещё раз. Ещё один удар. Ещё.

Юн связалась с ней через интерком:

– Рин. «Антей» – двенадцать километров. Корпус деформирован на семнадцать градусов. Герметичность – потеряна. Внутреннее давление – ноль.

Ноль. Внутреннее давление – ноль.

Рин выключила аварийный канал. Щелчок. Тишина другого рода – чистая, цифровая, без белого шума. Тишина, в которой не было ударов и не могло быть.

Она расстегнула ремни. Выплыла из кокпита. Поплыла по коридору «Архимеда» – мимо лаборатории Хасана, откуда не доносилось ни звука, мимо медотсека, откуда тянуло антисептиком и чьим-то стоном, мимо кают-компании, где кто-то из спасённых сидел, обхватив колени, и раскачивался – вперёд-назад, вперёд-назад, как маятник.

Она доплыла до обзорного купола. Села. Нет – зависла, держась за поручень. Смотрела в стекло.

«Антей» был виден невооружённым глазом – тёмная чёрточка на фоне звёзд, вращающаяся, деформированная, мёртвая.

Рин смотрела.

Все смотрели.

На «Архимеде» – Хасан у монитора, Кэл у телескопа, Юн за пультом связи, Мэй Линь между осмотрами спасённых. На «Цитадели» – Вяземская, Чен, весь мостик. На кораблях Helios – те, кто послал «Антей» к нодусу, те, кто утвердил манёвр, те, кто рассчитал траекторию и ошибся на полпроцента. Все три фракции – ISDA, COSS, Helios – смотрели на один экран. На одну точку. На одну смерть.

Потому что «Антей» достиг нодуса.

Рин видела это через стекло обзорного купола – и одновременно на экране, куда Юн вывела изображение с телескопа «Архимеда». Два ракурса: далёкий, где «Антей» был чёрточкой, и близкий, где он был кораблём.

Контакт. Точка, в которой нос «Антея» – или то, что осталось от носа, – коснулся невидимого объекта размером с кулак.

Рентгеновская вспышка. Экран телескопа залило белым – датчики перегрузились, защитные фильтры сработали с задержкой в четверть секунды. Четверть секунды Рин видела: белый свет. Чистый. Абсолютный. Как если бы вселенная моргнула.

Потом – изображение вернулось. Нос «Антея» – потемнел.

Это было первое, что она заметила. Не деформация, не разрушение, не взрыв. Потемнение. Металл обшивки, который был серебристо-серым – стандартный алюминиево-титановый сплав, каким покрывали все корабли – стал чёрным. Не обугленным, не закопчённым, а чёрным. Матовым. Глубоким. Как если бы металл перестал отражать свет.

Рин смотрела, и зона черноты расползалась.

Медленно. Не быстро – не взрыв, не пожар, не ничего из того, к чему готовит опыт. Медленно, как чернила в воде. От точки контакта – наружу, по корпусу, сантиметр за сантиметром. Рин видела: граница между металлом и чернотой была чёткой, как лезвие. По одну сторону – корабль. По другую – что-то, что перестало быть кораблём.

Поверхность в зоне контакта менялась. Не плавилась – Рин знала, как выглядит расплавленный металл в космосе: шарики, капли, яркие от жара. Это было другое. Поверхность расплывалась. Теряла текстуру. Заклёпки, швы, стыки панелей – всё это растворялось, как рисунок на стекле, по которому провели мокрой рукой. Металл не тёк – он уплотнялся. Становился чем-то другим. Чем-то, что было плотнее стали и темнее ночи.

Странная материя. Каталитическая конверсия.

Рин знала термин – Хасан объяснял, в одном из тех монологов, которые она слушала и не слышала, потому что формулы не имели отношения к штурвалу. Сейчас – имели. Сейчас формулы происходили перед её глазами.

Зона черноты ползла по корпусу «Антея» со скоростью, которую Рин прикинула: два сантиметра в минуту. Может, чуть быстрее. Десятиметровый корабль. Два сантиметра в минуту. Шесть часов – и весь корпус.

Шесть часов.

Рин смотрела. Не могла отвернуться. Как не могла отключить аварийный канал, пока стучали. Потому что отвернуться – значит признать. А пока смотришь – ещё есть иллюзия, что можешь что-то сделать. Что можно было что-то сделать. Что лопнувший шов – не лопнувший шов.

Час. Два. Три.

Чернота поглотила нос, перешла на мидель. Грузовой шлюз – тот самый, через который восемь человек прыгали в пустоту – потемнел, расплылся, перестал быть шлюзом. Радиаторы – те, что ещё держались – исчезли, как леденцы в горячей воде. Иллюминаторы – один за другим – стали частью чёрной поверхности: стекло, титан, уплотнитель – всё превращалось в одно и то же. В странную материю. В нодус.

На четвёртом часу Рин увидела контур. Последний иллюминатор сектора два – тот, через который мигал фонарик. Чернота приближалась к нему с двух сторон, как челюсти. Стекло ещё блестело – крошечный овал света в расползающейся тьме. Рин смотрела на этот овал и думала: за ним стучали. За ним кто-то стучал и перестал. За ним – или внутри – были три человека, которые уже не были людьми, потому что давление упало до нуля час назад и тела промёрзли до минус ста в первые минуты. Но рядом с ними – или внутри них – по-прежнему были атомы: углерод, водород, кислород, азот, кальций, железо. Те же атомы, из которых состоят звёзды. Те же атомы, из которых состоит нодус.

Рин смотрела, как чернота сомкнулась над иллюминатором. Овал света – маленький, упрямый, как последний вздох – сжался, мигнул и погас.

На «Архимеде» было тихо. Рин не слышала ни звука – ни голосов, ни шагов, ни даже гула вентиляции. Как будто корабль тоже смотрел и тоже молчал.

Через пять с половиной часов от «Антея» не осталось ничего, что было бы похоже на корабль. На поверхности нодуса – если у шарика размером с кулак была поверхность – виднелся наплыв. Бесформенный, вытянутый, чёрный, как всё остальное. Новый слой странной материи, идеально интегрированный в решётку. Четыре тысячи двести тонн стали, алюминия, меди, стекла, пластика. И три человека.

Масса нодуса увеличилась на 0.003%.

Юн озвучила цифру – тихо, механически, как читают некрологи.

Тишина на всех каналах связи. Ни один из двадцати семи кораблей трёх фракций, висевших на разных орбитах вокруг Нодуса-4, не передал ни слова. Ни комментария. Ни соболезнования. Ни обвинения. Все видели. Все смотрели шесть часов. Этого было достаточно.

Рин встала. Нет – отцепилась от поручня. Поплыла по коридору. Медотсек.

Мэй Линь была там – за занавеской, отделяющей рабочую зону от койки. Рин отодвинула занавеску. Мэй Линь обернулась – и по её лицу Рин поняла, что та тоже смотрела. Красные глаза. Но руки – спокойные. Руки Мэй Линь всегда были спокойнее лица.

– Давай посмотрим, – сказала Мэй Линь. Ритуал. Голос – ровный, как кардиограмма мёртвого. – Руки.

Рин вытянула руки. Она не сразу поняла, зачем, – потом посмотрела. Пальцы были белыми. Не от напряжения – от холода. Термоконтур скафандра в третьем рейсе работал с перебоями – на правой руке перчатка не прогревалась последние двадцать минут полёта. Обморожение. Первая степень – может быть, вторая. Рин не почувствовала. Она не чувствовала ничего уже шесть часов.

Мэй Линь взяла её руки. Тёплые пальцы Мэй Линь – на белых, онемевших пальцах Рин. Осторожно. Профессионально. Но – на секунду дольше, чем нужно. Мэй Линь держала её руки и не отпускала, и в этом «не отпускала» было всё, что не помещалось в слова.

Потом – антисептик, мазь, бинт. Молча. Мэй Линь бинтовала, Рин сидела. Тишина медотсека – белые стены, запах спирта, тихое гудение анализатора. За переборкой – голоса спасённых, приглушённые. Кто-то плакал. Кто-то молчал. Кто-то – тот, который раскачивался в кают-компании – всё ещё раскачивался.

Рин молчала.

Десять минут. Мэй Линь закончила бинтовать. Посмотрела на неё – тем взглядом, в котором был вопрос, который она не задала, потому что знала, что ответа не будет. Мэй Линь не говорила «ты в порядке?». Мэй Линь не говорила «это не твоя вина». Мэй Линь сидела рядом и ждала.

Рин открыла рот. Закрыла. Десять минут тишины – впервые. Впервые в этом романе, впервые за четыре года совместной работы, впервые за всё время, что Мэй Линь знала Рин Ортегу – молчала. Рин, которая не могла замолчать после стресса. Рин, которая несла вслух всё подряд – технические показания, обрывки испанского, бессмысленные фразы. Рин – молчала.

И когда она заговорила, голос был такой, какого Мэй Линь не слышала: ровный, пустой, как белый шум на мёртвой частоте.

– Я слышала, как они стучали.

Пауза. Длинная. Мэй Линь не двигалась.

– А потом оно их съело.