Читать книгу Нодус: Протокол бездны - - Страница 7

«Цитадель», окрестности Нодуса-4. День 36

Видеозапись длилась шесть часов, но Вяземская смотрела её в ускоренном режиме – двенадцать минут. Потом – ещё раз, на нормальной скорости, с первой минуты контакта. Потом – третий раз, с момента, когда на корпусе «Антея» появилось первое тёмное пятно.

На третий раз она поймала себя на том, что считает. Не секунды – иллюминаторы. Четыре по левому борту, видимых на записи. Сначала три светились – аварийное освещение, оранжевое, пульсирующее. Потом два. Потом один. На отметке три часа двенадцать минут последний иллюминатор погас, и корпус в том месте уже не был корпусом – он был чем-то другим, матово-чёрным, плотным, как будто металл решил стать камнем.

Вяземская остановила запись. Кадр застыл: обрубок корабля, вмятый в поверхность нодуса, контуры ещё угадываются – рёбра шпангоутов, изгиб носовой секции, – но всё это уже не имело имени. Не корабль. Не обломок. Наплыв. Так это назвали в первом рапорте ISDA, и слово прижилось, потому что лучшего не нашлось.

Она закрыла файл. Экран мигнул, вернулся к стандартной тактической развёртке: три цветных маркера у одной точки, Нодус-4 по центру, орбитальные параметры в столбцах справа. Синий – «Цитадель». Зелёный – «Архимед», ISDA. Красный – два эскортных корабля Helios, «Корвус» и «Сильван».

Три фракции, одна точка. Как крысы в банке.

Она потёрла переносицу. Часы на стене тикали – механические, швейцарские, подарок мужа к десятилетию службы. Муж давно ушёл. Часы остались. Они тикали одинаково при любых обстоятельствах, и в этом было что-то, за что Вяземская их ценила больше, чем за точность.

Интерком щёлкнул.

– Коммодор, Чен. Разрешите?

– Давайте.

Дверь каюты отъехала в сторону, впуская свет коридора – резкий, белый, после полумрака рабочего стола. Лейтенант-коммандер Чен шагнул внутрь, и дверь закрылась за ним с мягким шипением уплотнителей. Он держал планшет в левой руке, правой придерживал магнитную кружку, из которой тянулся пар. Чай. Чен пил чай в любой обстановке – привычка, о которой он никогда не говорил и которую никто не комментировал, потому что у каждого на борту были свои ритуалы, и чужие ритуалы трогать не полагалось.

– Данные по приливной зоне. Обновлённые.

Он протянул планшет. Вяземская взяла, пробежала глазами первую строку. Вторую. Вернулась к первой.

– Три процента.

– Три и две десятых, если точнее. Радиус зоны критических приливных сил – был сто двенадцать километров, стал сто пятнадцать и шесть. Зона операционного ограничения – двести двадцать три на двести тридцать. Всё пересчитано, навигационные карты обновлены. Готово.

Вяземская посмотрела на цифры. Три процента. Казалось бы – ничто. Три процента от ста двенадцати километров – три с половиной километра. Расстояние, которое пешком можно пройти за сорок минут. Расстояние, которое в приливном поле Нодуса-4 означало разницу между безопасным дрейфом и началом деформации корпуса.

– Обломки?

– Нет, – сказал Чен. И сделал паузу, которую Вяземская за четыре года совместной службы научилась отличать от обычного молчания. Это была пауза, в которой Чен выбирал формулировку, и формулировка ему не нравилась. – Обломков нет. Вообще. Мы провели полный радарный обзор в секторе. «Антей» не произвёл фрагментов. Он… – Чен посмотрел в сторону, потом обратно. – Он был усвоен целиком. Масса нодуса увеличилась на ноль-ноль-ноль-три процента. Это немного. Но шрапнель можно отслеживать, коммодор. Шрапнель – это объекты с известными траекториями. Нодус, который стал массивнее, – это изменение гравитационного поля, которое мы узнаем только по последствиям. По навигационным аномалиям. По тому, что кто-то в следующий раз не впишется в поворот, потому что его калькулятор орбит работает с устаревшей массой.

– Обновите массу в общей базе. Разошлите всем.

– Всем – это включая Helios?

Вяземская подняла глаза от планшета. Чен стоял ровно, лицо спокойное, но вопрос не был риторическим. Он спрашивал не о протоколе рассылки. Он спрашивал: мы ещё делимся данными с людьми, чей корабль только что стал частью нодуса?

– Включая Helios, – сказала Вяземская. – Включая ISDA. Включая каждый передатчик, до которого дотянется наш сигнал. Если кто-то ещё погибнет, потому что работал с устаревшими данными, – я хочу, чтобы это была не наша проблема.

– Понял. – Чен отпил из кружки. – Ещё одно. Канал Helios – Земля. Мы перехватили обрывок. Не расшифрован полностью – они сменили частоту кодирования после инцидента. Но заголовок открытый. Они отправили рапорт. Слово «negligence» фигурирует четыре раза в первом абзаце.

– «Халатность».

– Да.

Вяземская отложила планшет. Четыре раза. В первом абзаце. Кто-то в юридическом отделе Helios Dynamics уже строил нарратив: COSS задержал санкцию на спасательную операцию, COSS обеспечивал «периметр» вместо помощи, COSS позволил «Антею» дрейфовать. Девять человек на борту. Шестеро погибших. Трое спасённых – пилотом ISDA, не COSS. Это уже не физика. Это политика. И в политике конверсия «Антея» была не научным феноменом – она была шестью трупами, ответственность за которые предстояло распределить.

– Что с нашим рапортом? – спросила она.

– Отправлен. Задержка связи – тридцать две минуты в одну сторону. Ответ ожидаем через… – Чен посмотрел на часы, – семьдесят минут, если они отреагируют сразу. Дольше – если передадут по инстанциям.

Вяземская кивнула. Семьдесят минут – это вечность и мгновение одновременно. Достаточно, чтобы принять три решения и пожалеть о двух. Недостаточно, чтобы понять, какое из трёх было правильным.

– Свободны, Чен.

Он поставил кружку на магнитную площадку у двери – привычка, которая каждый раз раздражала Вяземскую, потому что площадка была не для кружек, а для аварийных фонарей, но она никогда об этом не говорила. Есть вещи, за которые стоит отчитывать подчинённых, и есть вещи, которые нужно просто видеть и молчать, потому что однажды этот подчинённый закроет за тобой переборку, а ты не успеешь сказать спасибо, и кружка на неправильной площадке станет единственным, что ты о нём помнишь.

Вяземская оборвала эту мысль. Не сейчас. Работа.

Она переключила тактический стол в режим обзора, и каюта заполнилась голубым свечением проекции. Нодус-4 висел по центру – условное обозначение, крошечный чёрный кружок, непропорционально маленький по сравнению с масштабом карты. Вокруг – орбиты: синяя линия «Цитадели», размашистый эллипс на безопасном удалении; зелёная пунктирная «Архимеда», ближе, на рабочей орбите ISDA; красные – два корабля Helios, стационарные, экономящие дельта-V.

Вяземская развернула карту, увеличила сектор между «Цитаделью» и Helios. Дистанция – четыреста двадцать километров. Конусы поражения FEL-лазера «Цитадели» – зелёным полупрозрачным веером. Конусы поражения кинетических орудий «Корвуса» – красным. Перекрытие – узкая полоса в районе шестидесяти-восьмидесяти километров, зона, в которой оба корабля могли достать друг друга одновременно. Пока никто не входил в эту зону. Пока.

Она уменьшила масштаб. Вся картинка: три фракции, сгрудившиеся у точки в пространстве. За пределами карты – Юпитер, огромный, полосатый, бесполезный. Его радиационные пояса создавали помехи для дальней связи, и это было неудобно, и это было единственное, чем Юпитер влиял на ситуацию. Планета-гигант, в четыреста раз массивнее всего, что было на карте, – и при этом абсолютно нерелевантная. Всё, что имело значение, умещалось в шарике диаметром сорок сантиметров, дрейфующем в пустоте с массой, которую Чен только что пересчитал.

Интерком снова щёлкнул.

– Коммодор. Входящий вызов, шифрованный канал, идентификатор – Helios Command. Директор Фенн.

Вяземская посмотрела на часы. Четырнадцать сорок семь. Прошло меньше суток после конверсии «Антея». Фенн не стал ждать. Либо его юристы работали быстрее, чем она предполагала, либо это был не юридический разговор.