Читать книгу О вопросе головной боли - - Страница 2

В дверях стояла Девушка.

Я удивленно посмотрел на нее, слишком уж ее появление было неожиданным и для меня, и для Платона, который было выглянул из-за проема и тотчас скрылся в сумраке дома.

– Здравствуйте, Иван Петрович, я Настя – дочь вашего соседа Ивана Юрьевича. – сквозь ветер проговорила Анастасия Ивановна.

– Здравствуй, Настя – сказал я дочери соседа, у которой были проблемы с учебой. Я было хотел спросить, что ей нужно, но она определила.

– Я вот только приехала, а папа поехал в город, не могу попасть домой. Можно переждать у вас эту бурю. —

– Проходи. – буркнул я и задумался. Теперь не видать мне лопату сегодня вечером. Перед внутренними глазами пробежал тот безликий с моей лопатой, а за ним и сосед. Похоже, они скрылись в той же комнате, что и Платон, который почему-то не пробежал вместе с ними.

Анастасия Ивановна расположилась в кресле подле моей буржуйки. Я предложил ей чаю и яблоко.

– Теперь зима в окно стучится и гонит со двора. – сказал я, чтобы поддержать разговор.

– Мы с папой разминулись. Он позвонил, сказал, чтобы я зашла к вам, переждала метель. Говорит, дорогу замело совсем, не рискнет ехать сегодня. —

– Да-а, – протянул я, – теперь только трактор ждать, чтобы дорогу расчистил. —

Я уселся в кресло сбоку от Анастасии Ивановны и стал ворошить красные угольки, которые покрылись серым налетом золы.

В голове у меня было две вещи, о которых я хотел поговорить с Анастасией Ивановной. Она хрумкнула яблоком. Тут я понял, что есть не две, а три вещи, о которых надо сказать.

– Ко мне твой отец заходил сегодня. Несколько часов назад заходил. Взял лопату. Я как-то сразу не подумал, зачем она ему в такую вьюгу. —

Платон вышел из комнаты и сел рядом. Он смотрел недовольно, что было вовсе неудивительно – необитаемый остров потревожили названные гости.

Анастасия Ивановна дернула плечами и сказала: – действительно странно, сейчас что чистить, что не чистить, все равно сразу заметает. —

Мы помолчали. И я продолжил.

– Слышал, что у вас заболела собака? —

Мне стало совестно перед Платоном, который знал, насколько мне безразлична эта собака, хуже было то, что он очень хорошо понимал меня, ведь мы оба не любили собак. Однако в данный момент спросить про собак было необходимой задачей, чтобы Анастасия Ивановна не почувствовала себя неловко из-за отсутствия словесного контакта. Хотелось, так сказать, разрядить обстановку.

– … поэтому, наверное, отвезем ее туда. – закончила Анастасия Ивановна.

Я понял, что прослушал все, что она говорила по поводу болезни своей собаки. Я оценил ее взглядом. Она была обеспокоена и грустна. А Платон улыбался – он очень знал, что я попал в тупик. Надо было как-то среагировать, дать какую-то регрессию или рецензию. Я попытался произвести оценку ее состояния, чтобы понять, нуждается ли она в рецензии на ее монолог или все-таки в моей личной регрессии по поводу собаки, которую мне так жалко, но ничего не понял. Я собрался с мыслями и, чтобы не обидеть ее, начал свое вранье. Прежде всего я со свойственными мне актерскими способностями замотал головой в знак полного сопереживания и приставил ладони к носу:

– Ты знаешь, Настя, у меня тоже была собака. Я взял ее из приюта. Еще щенком была. Да. Милым таким щенком – я задумался, как дальше врать. Сразу сказать, как она умерла или указать, как я ее кормил и сколько денег на нее потратил?

Тут Анастасия Ивановна подключилась к моей речи:

– Правда? А как его звали? —

Я задумался на мгновенье – Тузик, конечно. —

– Почему «конечно»? —

В этот момент Платон начал глумиться надо мной и строить гримасы – он то знал, что мы не любим собак, а вот сосед и обезличенный человек с моей лопатой с острова «Успения дочери», которые подглядывали за происходящим, сверкая глазами из темноты соседней комнаты, точно этого не знали. С другой стороны, откуда им было знать?

– Просто, когда я наткнулся на нее в приюте, у нее на миске было имя «Тузик». Для меня это важно. – я испытывал странное ощущение, когда рассказывал этот бесцельный бред, который даже близко не походил на правду, если бы она знала меня чуточку лучше. Из-за Платона мне стало немного тошно, как я мог перед великим философом и просто хорошим человеком так бессовестно обманывать. Я вдруг вспомнил, что у меня была еще одна важная тема на повестке дня, которую я бы очень хотел обсудить.

– Ну ладно, – сказал я, – что об этих собаках, да о собаках. Твой отец сказал, что у тебя проблемы на учебе? – я изо всех сил постарался не переводить свой фокус сознания во внутреннее виденье, чтобы не пришлось придумывать еще одну историю, только теперь о том, как мне на голову упало яблоко, и я не смог учиться из-за черепно-мозговой травмы или алопеции.

– Папа не понимает. Он даже не знает, на каком я курсе. Мне хочется взять академ и пожить год для себя, заняться творчеством, прыгать, бегать, а не сидеть круглый год за бумагами. У меня, можно сказать, эмоциональное выгорание. —

Анастасия Ивановна была студенткой третьего курса, училась на двуязычном праве, что бы это не значило. Похоже, знания прав, еще и двуязычных, удручали, в любом случае, не вызывали никакого позитивного настроя.

– Вот вы, – продолжала она, – всегда ли вы имели желание учиться? У вас же были свои интересы в студенческие годы? —

Я вспомнил, как нашел золотую монету на раскопках, когда нас отправили на практику в аспирантуре. Я смог упрятать ее в ботинке и пронести через охрану. Через некоторое время я купил себе автомобиль. Я учился на историка, но после того, как получил степень, ушел в археологию, чем и занимался по сей день.

– Слушай, – сказал я, мне нравилось учиться. Я с удовольствием закончил учебу и всю жизнь связал с тем, что изучал. Но мне повезло. Я нашел то, чем действительно хотел заниматься. —

Я не слишком любил то, чем занимался. Единственной наградой за мои труды была возможность потрогать редкие предметы древности, которые давались нам в руки с большим трудом. Вообще-то Платона эти было не удивить, для него всякие предметы древности были тем же, что для нас айфон.

– Я бы хотела как вы, – сказала Анастасия Ивановна, – поселилась бы в деревне и приезжала в город по нужде раз в месяц или ещё реже. Занималась бы фотографией или рисованием. – Она смотрела в жерло моей буржуйки. Я кинул туда березовое палено, и оно вот-вот уже схватывалось огнем.

– А ты рисуешь? – спросил я.

– Ну я хотела пойти в художественное училище, но отец был против. Сказал, что это несерьезно. Я и сама так думала. – Я думал, что можно сказать ей, чтобы подбодрить. Платон по подлому молчал, а два отца Анастасии Ивановны, один из которых был безликим и с лопатой в руках, вообще поникли и начали было уходить. Меня вдруг передернуло, и я задал неконтролируемый вопрос:

– А что твоя мать думает? —

Вопрос был опрометчивый, поскольку я никогда не слышал, чтобы сосед говорил о своей жене. Платон размахивал лопатой, на которой как на суфлере были буквы «Если есть дочь, есть и мать. Если нет матери, Анастасии Ивановны тоже нет – это закон зависимых слагаемых». Как он это уместил на транспаранте, спрашивать не стоит, это же внутреннее зрение. Но ведь может же такое быть, чтобы мать и была, и не была. Мать, скажем, отказалась от нее. Является ли она все еще матерью? Я вот вообще в детстве называл маму по имени – повторял за папой.

– Мама? – Анастасия Ивановна запнулась, её лицо слегка дернулось, – Она с нами не живет. —

Я задумался. Обычно мамы живут с дочками, а папы с больными собаками, так? Платон махнул головой в знак согласия, а безликий – лопатой. Сам сосед молчал, показывая своим видом, что все, что скажет его дочь, и будет истиной первой инстанции. Надо бы перевести тему в другое русло, подумал я и предложил ещё чаю.

Времени было пол девятого. Из-за метели и ветра смотреть в окна было страшно. Я занавесил их в целях создания уюта и пошёл на кухню делать чай. Анастасия Ивановна взялась за телефон, чтобы прогрузиться в виртуальный мир, но из-за погоды сигнал упал до 3G, и смартфон превратился в кирпич.