Читать книгу Отчий край - Группа авторов - Страница 6

В тридцати верстах от Богдати, на исходе седьмого дня, Ганька и Гошка были задержаны партизанским разъездом. С клинками наголо окружили их на лесной дороге всадники с красными лентами на защитного цвета фуражках.

– Здравствуйте, товарищи! – не обращая внимания на занесенные над ними клинки, поздоровался с бравыми, строго настроенными бойцами Ганька, а Гошка деловито осведомился:

– Какого полка, товарищи?

Он не сомневался, что ему ответят, и был крайне обескуражен, когда командир разъезда, черноусый и щеголеватый здоровяк в синих галифе и кожаной куртке, расхохотался:

– Больно много захотел! Ты, я вижу, ухарь! А ну, давай твою пушку!

– Не отдадим берданки! – вмешался Ганька. – Мы, ведь, товарищи, тоже партизаны. Мы ведь из-за границы, из нашего госпиталя идем.

– Из госпиталя? Да еще из заграничного? – переспросил командир и вдруг сердито обрезал: – Не слыхал о таком!.. А документы есть? Нет документов? Тогда лучше помалкивайте. На лбу у вас не написано, кто вы такие. Может, вас белые подослали. Проводим в штаб, там разберутся, что с вами делать – выпороть или на распыл пустить…

Ребят обезоружили, обыскали, и командир приказал молодым бойцам доставить их в Богдать, а с остальными поехал дальше.

В ближайшей деревне конвоиры мобилизовали подводу, усадили на нее задержанных и приказали хромому, с курчавой бородкой и синими умными глазами вознице не жалеть кнута для своей пузатой и низкорослой кобылицы со сбитой спиной.

Сразу же за последними домами деревни началась тайга. Она то вплотную подступала к дороге, то отступала на склоны крутых и высоких сопок, образуя обширные поляны, усеянные валежником и черными пнями или смётанным в стога и зароды сеном. На макушках многих стогов сидели и наблюдали за всем происходящим вокруг то ворон, то коршун, то ястреб-тетеревятник.

Старший конвоир – парень с жесткими глазами на скуластом и смуглом лице, – опасаясь, что задержанные могут сбежать, распорядился связать им руки и усадить на телеге спиною друг к другу. Более опытный Гошка дал связать себя беспрекословно, но Ганька начал на свою беду шумно протестовать. Тогда старший, не говоря ни слова, ткнул его кулаком прямо в зубы. От неожиданности Ганька резко дернулся назад, больно ударился затылком о затылок Гошки и, не помня себя от обиды, рвущимся голосом крикнул старшему:

– Ну и сволочь же ты!

Поотставший было от телеги старший снова подъехал к Ганьке и, сверля его тяжелым, полным страшной ненависти взглядом, пригрозил:

– Ты сволочить меня не смей! Не то живо без головы останешься. Убить тебя мне – раз плюнуть.

От его исступленного бешенства Ганьке стало не по себе, но он решил не сдаваться. Распаленный зуботычиной, он презрительно бросил старшему:

– Дурак ты после этого! Видишь, что сдачи не дадут, и издеваешься. Расскажу я дяде и брату, как ты избил меня, так они тебе покажут. Они с твоей морды копоть снимут, блондина из тебя сделают. И как тебя в партизаны приняли? Тебе бы с такими замашками в каратели к Семенову…

– Замолчи, не то ребра пересчитаю! – замахнулся на него с нагайкой старший. – Родней меня не пугай, шпиен японский!

– Не шпиен, а шпион! – поправил его Ганька. – Правильно слова сказать не умеешь, а корчишь из себя Малюту Скуратова. Слыхал про такого?

– Стой! – приказал тогда старший вознице и стал срывать с себя карабин. Ганька побледнел, но презрительно усмехнулся. Гошка решил прийти к нему на помощь и закричал остальным конвоирам:

– Товарищи! Не давайте ему убивать Ганьку. У Ганьки и дядя и брат в партизанах. Один – правая рука у Журавлева, а другой сотней в Первом полку командует. Правду я говорю. Пожалеете, если убить его дадите.

Тогда один из конвоиров, невозмутимо спокойный парень с круглым лоснящимся лицом, на котором все время блуждала добродушная усмешка, прикрикнул на старшего:

– Брось ты, Ермошка, шепериться. Надоел хуже горькой редьки. Ребята, похоже, свои, а ты из кожи вон лезешь. Нагорит тебе за это.

– Пускай нагорает! На расстрел пойду, а этого сопляка ухлопаю, чтобы не гавкал тут.

– Попробуй только! – с неожиданной твердостью в голосе заявил круглолицый. – Не успеешь в него и пальнуть, как я тебе башку снесу. Нечего дурака валять. Ты свою злость на белых срывай, а не на этом парне.

– Ты не учи меня, Белокопытов! – огрызнулся Ермошка. – Ты партизан-то без году неделя. Ты на готовенькое пришел, а мы с первого дня воюем… А этого щенка я все равно ухлопаю, он у меня живым до Богдати не доедет. – Он вскинул на Ганьку карабин.

Белокопытов не растерялся, ударил по карабину снизу вверх, а потом вцепился в Ермошку и с силой рванул его на себя. Ганька видел, как выскользнула из стремени правая нога Ермошки и поднялась вровень с седлом, а сам он беспомощно повалился с коня на левую сторону, выронив из рук карабин. Но упасть ему Белокопытов не дал. Показав, что с ним шутки плохи, он помог ему удержаться в седле. Потом отпустил его, быстро нагнулся с коня чуть не до земли и поднял упавший в траву карабин. Все это было проделано так легко и лихо, что Ганька преисполнился уважения к Белокопытову и сразу решил про него, что это казак.

Белокопытов разрядил карабин и протянул его Ермошке:

– На, держи, да не балуйся больше. Надоело мне твоей нянькой быть.

В это время третий конвоир, худощавый и веснушчатый парень в зеленых плисовых штанах, вдруг страшным голосом закричал:

– Глядите, глядите! Что это за птица такая летит?

Словно по команде, все глянули в ту сторону, куда указывал он своей нагайкой. Там, отчаянно треща, летел с юга чуть повыше сопок похожий на стрекозу аэроплан. Покачиваясь, взблескивая пропеллером, приближался он к дороге не прямо над ними, а немного в стороне.

– Это ероплан! Сейчас нас угостит! – завопил Ермошка. – Сворачивай в лес! – приказал он вознице. – Живо! Иначе останется от нас мокрое место. – И не дожидаясь, когда телега свернет с дороги, огрел коня нагайкой и помчался через неширокую полянку в лес. За ним последовали и оба других конвоира. Ганька и Гошка заметались в телеге, пытаясь развязать себя. Вместо того чтобы поскорей свернуть с дороги, хромой возница спрыгнул с облучка, выругался и схватил под уздцы свою кобылицу. Поглядывая на пересекающий дорогу аэроплан, он щурился с веселой хитринкой в глазах.

– Да развяжи ты нас, дядя! – взмолился Гошка. – Спустит он бомбу, и поминай как звали…

– Не спустит! – оскалился возница. – Сидите себе на здоровье. Он уже дорогу перелетел. Он нас, может, и не заметил вовсе. Да и не будет он зря бомбы переводить. В Богдать торопится, там вот наделает переполоху…

Видя, что аэроплан удаляется, ребята успокоились. Немудрящий с виду возница сразу стал в их глазах героем. Глядя на него с одобрением, Гошка спросил:

– Откуда ты все знаешь, товарищ?

– А отчего же не знать? – отозвался самодовольным тенорком возница. – У меня за плечами, слава богу, четыре года германской войны. Я там на эти аэропланы насмотрелся. Знаю, когда их надо бояться… Да что толковать об этом. Вы мне лучше скажите – туда вас везут, куда надо?

– Туда, туда! – заулыбался Гошка. – Идем мы с донесением в партизанский штаб. Старший зря над нами куражится. Ему еще за это попадет.

– Пожалуюсь я дяде, так его отучат кулаками махать, – сказал Ганька, ощупывая распухшие губы.

– А кто твой дядя?

– Улыбин Василий Андреевич.

– Знаю, знаю такого. Видал его, когда партизаны вниз по Аргуни отступали. Дядя у тебя – дай бог каждому. Молодец!.. А только ты, товарищок, зря на себе шкуру дерешь. Этот Ермошка – человек заполошный. Ушибленный какой-то. Не стоит его распекать. Из-за угла убить может.

– Не шибко я его испугался. Видали мы таких… Небось напустил в штаны, как аэроплан увидел.

– А ты сам-то не напустил? – рассмеялся возница. – С непривычки оно, паря, хоть кто испугается. Раньше такие пташки здесь не летали, у Семенова их не было. Видно, правду говорят, что японцы из степей на Богдать идут. С этими шутки плохие. Воевать они умеют. Туго партизанам придется.

– Отчего это, дядя, ты не в партизанах? Бывший фронтовик, а живешь дома.

– Куда мне с хромой ногой. Покалечил мне ее германец в Пинских болотах. Только, по всему видать, дома я недолго насижу. Одними нарядами в подводы замучили. Придется, должно быть, к красным подаваться. При японцах дома можно в один момент голову потерять.

Конвоиры вернулись из лесу растерянные и пристыженные. Белокопытов виновато посмеивался, Ермошка сердито молчал.

– В штанах-то сухо? – спросил его Ганька. – Никак я не думал, что ты этажерки с крыльями испугаешься.

– Ладно, сначала нос утри, сопляк! – огрызнулся он и вдруг накинулся на возницу: – Почему моего приказа не выполнил? Почему в лес не свернул?

– Жалко было телегу о пеньки ломать. Я ведь видел, что аэроплан в стороне летит. Чего же от него было бегать? Это уж вы, необстрелянные, бегайте, а мне не пристало.

– Это почему же? Ты что, Кузьма Крючков? Море тебе по колено?

– Нет, я не Крючков. Я русский солдат, в семи ступах толченный, в семи кипятках варенный. Ты еще у мамки титьку сосал, а я уже в окопах вшей кормил.

– Ну расхвастался! Фронтовик, а дома сидишь, – закипятился Ермошка и скомандовал конвоирам: – Развяжите этих обормотов. Будь они несвязанные, вперед бы нашего в лес драпанули. Теперь же сидят и героев из себя корчат, зубы скалят. Зря ты, Белокопытов, не дал мне шлепнуть их вместе с возницей, чтобы не задавались.

– Не бесись, Ермолай, не бесись! – начал уговаривать его возница. – Никто над тобой не смеется. А на ребят, если ты не псих, зря несешь. Ты Улыбина знаешь?

– Какого Улыбина? Журавлевского помощника или командира сотни?

– Василия Андреевича.

– Его любой партизан знает. А к чему ты об этом спрашиваешь?

– К тому, что вот этот парень, – показал возница на Ганьку, – его родной племяш.

– Вот так пирог с начинкой! – обескураженно свистнул Ермошка. – Выходит, ты брат нашего командира сотни? Чего же ты сразу об этом не сказал?

– А ты нас шибко слушал? – напустился на него Ганька. – Ты нам рта раскрыть не давал. Задавался, как самая последняя сволочь.

– Ну что, говорил я тебе? – сказал Ермошке Белокопытов. – Придется теперь ответ держать.

– Да, нехорошо получилось! – зачесал Ермошка в затылке. – Выходит, зря ты зуботычину скушал. Ты, будь добр, послушай, что я тебе скажу. Дай мне три раза по морде – и помиримся.

– Рук о тебя марать не хочу. Я лучше обо всем расскажу Роману.

– Значит, жаловаться решил? Ну и жалуйся, черт с тобой! Только ничего мне и Роман не сделает. Дальше передовой все равно не отправят.

– Это как сказать! – ухмыльнулся Гошка. – Могут из партизан прогнать. Могут и расстрелять, если это не первая провинность. Весной одного такого перед строем полка в Орловской расхлопали за то, что любил к девкам под подол заглядывать, наганом в зубы тыкать. Наверное, сам про тот случай знаешь?

– Знаю! – признался Ермошка. – Только я не из тех, кого расстреливают. Я сам расстреливаю.

– Нашел чем хвастаться, – сказал осуждающе Белокопытов. – Думаешь, если приговоренных рубишь, так тебе все сходить будет. Нет, провинишься – и тебя не помилуем. Постановим всей сотней – и пойдешь в расход.

Ермошка приуныл. Потом неожиданно обратился к Ганьке:

– Слушай, тебе мой карабин нравится? Таких у нас три на всю сотню. Если согласишься на мировую, твой будет. По рукам, что ли?

Такое предложение Ганьке пришлось по душе. Карабин был совсем новенький, с хорошо отполированным прикладом и вороненым стволом. Ганька давно мечтал о таком великолепном ружье. Но слишком свежа была его обида на Ермошку, унизившего его зуботычиной.

– Соглашайся! – шепнул ему Гошка.

– Не отказывайся, паря, бери! – подмигнул возница.

Но Ганька не согласился. Он готов был на что угодно, чтобы только не дать своего согласия.

Раздосадованный его отказом, Ермошка долго молчал. Потом криво усмехнулся и сообщил:

– Уйду я из сотни Романа. Поищу себе нового командира. Совесть, хотя она и не дым, а глаза ест…

В Богдать приехали в полдень. Это была большая, с добротными домами и обширными усадьбами станица. Со всех сторон окружили ее высокие лесистые горы. Японский летчик сбросил в самом центре станицы три небольшие бомбы. У воронок, вырытых бомбами около церкви на площади, толпились партизаны и местные жители. Тут валялись убитые лошади в хомутах и седлах, лежала опрокинутая телега с мешками печеного хлеба. Налетающий порывами ветер гонял по площади целую тучу белых и пестрых куриных перьев. Одна бомба угодила прямо в большую стаю чьих-то кур, клевавших просыпанный на дороге овес.

Партизанский штаб помещался в доме бежавшего к семеновцам попа. Над штабом развевался кумачовый флаг с вышитыми золотом серпом и молотом. В просторной ограде стояли оседланные кони, толпились ординарцы. У высокого крашеного крыльца отдавал какие-то распоряжения садившемуся на коня ординарцу адъютант Журавлева. Это был чубатый и рослый казак в красных сапогах и малинового сукна галифе, при шашке и маузере.

– Товарищ Апрелков! – обратился к нему Ермошка. – Я тут ребят привез. У них донесение к самому Журавлеву. Давай принимай их у меня.

– Откуда, хлопцы, пожаловали? – спросил Апрелков подошедших к крыльцу Ганьку и Гошку.

– Мы из-за границы, с донесением от Димова.

– Где ваше донесение? Давай его сюда.

– Его не отдашь. Оно у нас в голове, а не в пакете.

– Тогда обождите минутку. Сейчас доложу о вас. Как ваши фамилии?

– Улыбин и Пляскин.

– Хорошо! – И гремя шашкой по ступеням крыльца, Апрелков ушел в дом. Вернувшись назад, пригласил:

– Давайте к Павлу Николаевичу.

Журавлев встретил ребят в большой и светлой комнате с цветами на подоконниках, с тюлевыми шторами на окнах, с красной дорожкой на полу. Он был в темно-синих бриджах с кожаными леями и сером суконном френче с накладными карманами. Широколицый и лобастый, с редкими, аккуратно зачесанными назад волосами, Журавлев выглядел старше своих тридцати шести лет. Он был не один. У письменного стола сидел плотный и коренастый военный в простой суконной гимнастерке, с планшеткой на коленях и карандашом в руках.

– Здравствуйте, орлы! – удивленный молодостью димовских посланцев, без обычной серьезной сдержанности и громче, чем надо, поздоровался с ними Журавлев. – Ну так что велел передать мне Димов?

– Он велел передать, что наш госпиталь на Быстрой… – Тут голос Гошки внезапно пресекся от подступивших к горлу слез. Он с усилием отглотнул их и досказал: – Вырезали его белые, товарищ Журавлев.

– Час от часу не легче! – схватился за голову Журавлев. Его собеседник вскочил на ноги, уронив планшетку на пол. Шагнув к Гошке, с дрожью в голосе спросил:

– Как же это случилось?

– Очень просто. На свету, в самый сон, нагрянули какие-то дружинники и всех перебили.

– Значит, никто не уцелел? – вмешался Журавлев.

– Из тех, кто оставался в то время в госпитале, спасся только один раненый. А мы вот с ним, – показал Гошка на Ганьку, – за каких-то полчаса до налета в лес ушли. Завхоз нас ягодники искать отправил. Спасся и Бянкин со своим кучером. Он вечером в бакалейки к Димову уехал.

– Да, порадовали вы нас, нечего сказать. От такой новости с ума сойти можно. – И Журавлев принялся возбужденно ходить по комнате, то ахая, то хлопая себя руками по бедрам. Потом вдруг остановился перед своим собеседником и сказал:

– Вот, брат Киргизов, на какую подлость они решились. Перебить беспомощных раненых… Какие же это мерзавцы!

– Чего же ты от них ждешь? Это же озверелое кулачье… Воевать с нами у них кишка тонка. А вот пороть, убивать, вешать – на это они способны. На устрашение действуют.

– Ну, этим народ не устрашишь, а только озлобишь. Не зальешь пожар керосином. Все обернется против них. И раз уж они пошли на это, пусть не рассчитывают на жалость с нашей стороны. На дне моря достанем, из любой щели вытащим всех, у кого руки в крови…

Гошка не вытерпел, перебил Журавлева:

– Сделать бы налет на Олочинскую да запалить ее со всех сторон.

– Почему на Олочинскую?

– Это наверняка Олочинская дружина была.

Киргизов резко повернулся к Гошке, осуждающе покачал головой. И Журавлев с какой-то горькой иронией произнес:

– Нет, брат, со всех концов не выйдет. Я бы согласился еще с того конца, где богачи живут, да они с краю не селятся. Сам знаешь. Потом ведь не установлено, что это были именно олочинцы. Это лишь твое предположение. А теперь вот что. Дисциплина у тебя хромает, товарищ красный партизан. Старшего начальника перебивать не положено. Учти это на будущее. Сегодня ты партизан, а скоро, глядишь, красноармейцем станешь… Да, кто же из вас Улыбин?

– Я, – ответил, краснея, Ганька.

– Дяди твоего в Богдати сейчас нет. Вернется не раньше чем через пару деньков. Ты отправляйся в сотню к брату. Когда вернется Василий Андреевич, пусть они сами тебя определяют, куда захотят. Может, при штабе оставят, может, в обоз пошлют.

– Я в обоз не пойду. Я воевать хочу. За отца буду мстить, за доктора Карандаева, за всех наших.

– Сколько тебе лет?

– Почти шестнадцать.

– А если без «почти», тогда сколько?

Ганька потупился и ответил:

– На полгода меньше.

– Полгода – это ничего. Насмотрелся ты такого, что наверняка на два года повзрослел. Верно я говорю?

– Не знаю. Шибко злой я на белых.

– Значит, боец из тебя выйдет. Чем злее солдат в бою, тем он лучше… Ну а вы мне все рассказали, ничего не забыли?

– Разрешите мне ответить? – попросил Гошка.

Журавлев едва заметно улыбнулся:

– Говори.

– Димов просил передать, что у него закуплено тридцать тысяч винтовочных патронов и десять ящиков гранат.

– Это хорошо. Учтем. Патроны нам позарез нужны. Еще что?

– Больше ничего.

– Тогда можете быть свободными. Идите и устраивайтесь в сотне Улыбина. А завтра вас вызовет начальник нашего Особого отдела товарищ Нагорный. Расскажете ему обо всем. Думаю, что рано или поздно, а он установит, кто эти мерзавцы-дружинники. Тогда им солоно придется… Всего хорошего, ребята.