Читать книгу Неискушённый. Том 2 - Ар'лан ис'Дрекхэм - Страница 5

— У меня много вопросов, — произнёс Рамон, всё ещё стараясь подавить предательскую дрожь.

Антал сидел с прикрытыми глазами и молчал, медленно вдыхая и выдыхая свежий воздух. Изо рта вылетали облачка пара. Становилось холодно. Ночь заступала в свои права.

— И мне очень хотелось бы, чтобы ты на все ответил.

Антал кивнул. Он пребывал в каком-то медитативном состоянии. Слушал лес, наслаждался покоем. А дурман-дым тем временем, не получив желанной крови, щекотал где-то в груди, требовал свободы. Его прескверный игнорировал.

— Спрашивай, — ответил он.

Рамон кивнул и задал первый вопрос:

— Для начала… как ты тут оказался?

Он огляделся.

— Где мы вообще находимся?! Маленький уродливый кровопийца тащил меня сюда, как на край света! И что это за развалины?

Антал открыл наконец глаза, ещё раз выдохнул, а потом сказал:

— История о том, как я нашёл это место, довольно интересная. Может, даже смешная. Веришь или нет, но этот разрушенный храм я, как и ты, обнаружил только сегодня. А началось всё с Тенебрис и нашего с ней откровенного разговора…

Рамон придвинулся чуть ближе, демонстрируя неподдельный интерес:

— Что за разговор?

Антал слизал кровь с губы, причмокнул, а потом тяжело вздохнул, устремив взор вдаль. Он ощущал усталость из-за произошедшего, однако продолжил:

— Я сам призвал её, когда ушёл из дворца. Хотел обсудить кое-что. На тот момент я уже был в Домне, у себя дома. А дальше…

А дальше он погрузился в воспоминания.

***

Ёжась от холода и дрожа от бушующих эмоций, Антал быстро шагал в сторону дома. Сердце колотилось, дыхание сбивалось. Он ощущал вину за то, что вот так просто ушёл. За то, что оставил Элейн в неизвестности. Это жестоко! Он бросил её, покинул. И что же теперь думает о нём королева? Считает, вероятно, что Антал Бонхомме — предатель. Или обиженный мальчик, требующий внимания! Что ж, она имела на это право. А, быть может, Элейн не думала о нём вовсе, отдав себя работе и новым обязанностям. Вдруг тут же взяла и выкинула прескверного из головы? Из жизни? Из сердца?..

Как хотелось ему связаться с ней! Объясниться! И попросить прощения. Нет, Антал ни за что не покинул бы Элейн по собственной воле. Он ведь… любил её. И она, наверное, любила его. А любовь эта ей значительно усложнила жизнь. Настолько, что даже сама Тенебрис явилась и принялась условия ставить! Но Антал уже знал, что делать. У него был план. Ненадёжный, хрупкий, но он был. И пока что необходимо следовать ему. Но для начала…

Прескверный наконец добрался до дома. Желая согреться, сразу же натаскал дров и разжёг камин. Потирая утратившие чувствительность руки, он нервно бродил по дому, не зная, куда себя деть. А потом вдруг громко произнёс:

— Ну? Этого добивалась? Явись же и поговори со мной!

Богиня себя ждать не заставила. С довольной ухмылкой появилась за спиной Антала и прижалась, обхватив руками талию. Объятия эти, надо сказать, были удушающими, очень крепкими. И ногти её впились в тело, словно сомкнувшиеся капканы. Обнимала Тенебрис не столько из-за любви, сколько из-за нежелания отпускать. Она демонстрировала свою власть, не иначе! А, может, такими её объятия были всегда? Теперь уже Антал не знал. Теперь для него многое познавалось в сравнении.

— Наигрался в придворное чудовище, я надеюсь? — спросила она.

Внутри тут же растеклось отвращение. Прикосновения её казались чужими, грязными. От них хотелось как можно скорее скрыться. И Антал убрал руки богини, а сам отошёл как можно дальше. Та осталась неподвижной.

— Я ушёл не потому, что соскучился по тебе, — прошипел прескверный злобно.

— Да плевать мне. Как-нибудь переживу. Ты нужен мне для иных целей.

Антал вдруг растянул улыбку:

— Да ну? И дело вовсе не в твоих всепоглощающих чувствах? Не в страшной ревности, которая тебя снедает?

Тенебрис громко расхохоталась, взглянув на Антала высокомерно:

— Ты слишком высокого о себе мнения! Это вовсе не ревность, а собственничество. Справедливое, к тому же! Ты — моя вещь. И забрать тебя я не позволю.

Богиня лгала, но в первую очередь самой себе. Антал же видел её насквозь. И впервые за все эти годы именно сейчас ему захотелось причинить ей нестерпимую боль. Сделать так, чтобы Тенебрис страдала, как страдал он. Или… быть может, ему хотелось хоть раз увидеть истинные её чувства. Он заслужил искренности, какую богиня так отчаянно прятала.

Прескверный сделал в её сторону шаг, потом другой. И заговорил холодно:

— И совсем тебя не волнует, что я спал с королевой, да? Не интересует, как случился наш с ней поцелуй? Хочешь, поделюсь, что я в тот момент испытал? Если тебе всё равно, то ты с интересом выслушаешь. И высмеешь несчастную и глупую госпожу Дезрозье за то, что она позволила себе влюбиться в прескверного, который её бросил.

Та сложила руки на груди и улыбнулась фальшиво:

— Можешь попробовать. Только вот не понимаю, чего ты этим хочешь добиться. Думаешь, мне будет больно? Антал, ты не способен причинить мне боль! Будь ты чем-то большим, кем-то важным для меня… возможно. Но ты наивен, если так считаешь.

Антал, кивая, подходил всё ближе. И продолжал:

— В таком случае, просто поделюсь своими впечатлениями как прескверный с возлюбленной покровительницей!

— Мне ни к чему это знать, — перебила она вдруг, отмахнувшись. — Ты позвал меня сам, явно желая о чём-то поговорить. Вот и давай перейдём к делу.

Но Антал не отступал:

— Да. Я хотел поговорить. И это напрямую связано с Элейн. И с тобой, конечно. Так уж вышло, что мы не поставили точку.

— Ты не сможешь меня отвергнуть, Антал.

— Я отверг тебя уже давно. Тебе это известно не хуже, чем мне. Но ты искренне верила, что сможешь и дальше манипулировать моим одиночеством. И, должен признать, у тебя получалось. Несмотря на страшную обиду и разбитое сердце, я продолжал тебя любить. По-настоящему, преданно. И надеялся, что однажды ты это начнёшь ценить. И попросишь наконец прощения.

— За что же? — удивилась богиня.

Антал подошёл почти вплотную и остановился, взирая на Тенебрис сверху вниз. Он пронзал её серыми ледяными глазами, а та вдруг отступила, точно испугавшись. Напряглась.

— За то, что покинула меня, когда я умирал. За то, что не позволила заплакать.

И в этот момент она будто немного расслабилась, незаметно выдохнув. Антал этого не понял, но решил не придавать значения. Он ждал реакции. Очень хотел услышать желанные извинения.

— Ты стал таким мягкотелым, спутавшись с Элейн, — только и сказала богиня, цокнув осуждающе языком. — К чему тебе мои извинения? Ты уже вернулся ко мне. Значит, всё давно простил.

— Не простил. И не прощу.

Улыбка с лица её пропала. Антал снова сделал шаг вперёд и заговорил:

— И я вовсе не стал мягкотелым, Тенебрис. Я ощутил безопасность. А потом провёл параллели, сравнил и осознал одну простую вещь: благословлённая Элейн смогла принять во мне чудовище, а ты, моя богиня и покровительница, не смогла принять человека. Всего лишь человека!

Он коснулся её щеки и заглянул в глаза:

— Я любил бы тебя, Тенебрис. Одну только тебя. Но ты сама не желала любви. Хотела лишь поклонения и подчинения.

Она опустила взгляд и стояла неподвижно. Окаменела, превратилась в бездушную статую. Однако руки её дрожали.

— Так ты выбрал удобную! — произнесла богиня севшим голосом.

— Главное, что выбрал не тебя. И это точка. Та самая, которую необходимо было поставить уже давно. Потому больше не суйся к Элейн. Не смей ей угрожать. И оставь в покое меня.

Тенебрис подняла наконец глаза. В них — вот так неожиданность! — стояли слёзы.

— Нет, — ответила она твёрдо.

Антал оставался непреклонен:

— Я тебя не люблю. И даже если Элейн меня покинет, я всё равно к тебе не вернусь. Лучше буду один. К тому же, у тебя есть другой прескверный. Ну, для достижения твоих целей. К чему тебе я? Оставь меня. Уходи уже.

Он отвернулся, но Тенебрис схватила его за руку и развернула. Смотрела с яростью, ненавистью и… мольбой. Она не сказала «не уходи», нет. Её душила гордость! Но потеря всякого контроля ужасала. И, что самое главное, ей было по-настоящему больно. Антал получил, что хотел. Впервые в жизни увидел в глазах её страх и жалость. Богиня наконец осознала, что перед ней — не несчастный юнец, так нуждающийся в ласке, а взрослый мужчина, который больше не намерен терпеть унижения и манипуляции. Она наконец показала ему свои истинные чувства. Лгать не получится больше.

— Я… любила тебя, как умела…

— Ты душила меня, ты плевала на мои чувства. Нет, ты не любила меня.

— Любила! И люблю! Как никто другой, Антал!

Антал вдруг закричал:

— Да мне тошно от тебя! Хватит портить мне жизнь! Я не желаю больше тебя видеть! Ты не изменишься. Так и останешься в своём кошмарном, равнодушном постоянстве. Само естество твоё сшито и соткано из ненависти, боли и всепоглощающего холода.

Она бросила со злой усмешкой:

— А ты? Ты — другой? Самый праведный прескверный в мире? Может, ещё о душе моей грешной помолишься, как молился о покое Нерона Дезрозье?

— А я, по крайней мере, хочу быть другим. И стараюсь измениться.

Тенебрис смолкла, но ненадолго. Антал вновь собирался отойти, оказаться в противоположном углу комнаты, лишь бы быть дальше от неё, как вдруг богиня схватила его за волосы и с силой потянула на себя. Антал не удержался на ногах и рухнул на пол. Не успел он сообразить, что происходит, как Тенебрис встала над ним, схватила за шиворот рубашки и подняла, после чего швырнула в сторону. Антал полетел прямо на стол, который тут же сломался под его весом. На теле, руках и ногах появились занозы и синяки.

— Я убью тебя собственными руками, — завопила богиня, стремительно приближаясь.

Антал попытался встать, но не успел. Тенебрис нависла над ним, уселась сверху и принялась душить. Хватка её была сильной, нечеловеческой. Антал жадно хватал ртом воздух, лицо его покраснело. Тело ломило после жёсткого падения.

Прескверный задыхался. Но, в попытке спастись, тоже схватил Тенебрис за волосы и резко потянул в сторону, скинув её с себя. Сделав желанный вдох, он вскочил на ноги и совершил, как оказалось, роковую ошибку — выпустил дурман-дым. Антал лишь хотел защититься при помощи него по привычке, но Тенебрис вдруг вцепилась в дым, точно в лоскут ткани, и зашептала, по-прежнему роняя слёзы:

— Я уничтожу не только тебя, но и всех, кого ты так любишь. Элейн сама от тебя откажется. Родители разочаруются окончательно. И тебя наконец казнят! Закончат начатое!

Прескверный быстро осознал, что дурман-дым ему в данный момент не подчинялся. Теперь он был во власти богини. Она не смогла повлиять ментально, ей не удалось залезть ему в голову и нашептать свою волю, потому действовала именно через дым. А он, являющийся отдельным организмом и имеющий подобие разума, охотно поддался. Не союзник больше.

— Перебей всех в Домне. Напади на храм Меро. Убивай, Антал! Убивай! И драгоценная Элейн явится сюда немедленно. Тебя и без того подозревают в исчезновении людей. И так на тебя чужие грехи собираются повесить! Так чего тянуть? Давай! Устрой хаос, пролей кровь. Стань, наконец, чудовищем, которого в тебе все видят.

Дым, лишь заслышав слово «кровь», взбудоражился, начал извиваться и не хотел терпеть ни секунды промедления. Он жаждал того же, чего и всегда — смертей.

Тенебрис отпустила. Дым вернулся в тело Антала и теперь воздействовал на его сознание. Его желания стали желаниями прескверного. Сопротивляться им оказалось сложно. Практически невозможно!

Антал зажмурился и стиснул зубы, изо всех сил стараясь заглушить чужую волю. Он так боялся поддаться! И так же сильно этого хотел! Тело его швыряло из стороны в сторону — дым подталкивал, торопил, заставлял идти.

Вдруг возникла иная навязчивая мысль, и принадлежала она исключительно прескверному: сломать себе ноги, чтобы не суметь покинуть дом. Тенебрис, по всей видимости, с некоторых пор слышала его мысли плохо, потому, вероятно, не могла предугадать и действия.

Взгляд заметался по углам в поисках способов искалечиться. Конечно, выбор пал на лестницу. Если с неё как следует грохнуться, можно не только ноги, но и голову разбить. Есть вероятность потери сознания. В этом случае Тенебрис точно отстанет и уйдёт. Главное, не убиться совсем! Насмерть!

Антал собрался с силами и заставил-таки себя двинуться к лестнице. Хватаясь за перила, он поднимался наверх. Дым мешал и тянул назад. А богиня, явно не понимающая, что Антал задумал, лишь с интересом наблюдала.

— Решил спрятаться в своей комнате, совсем как в детстве? — спросила она.

Прескверный не ответил. Он терпеливо и настойчиво поднимался всё выше, вцепившись в перила мёртвой хваткой.

А может выйти в окно? Чтоб уж наверняка.

Дым сковал вдруг тело в тиски. Зашевелился под кожей, заёрзал. Он щекотал, окутывая конечности и заползая выше, к голове. Совсем скоро перед глазами возникла тьма, а мысль о том, чтобы сломать себе ноги, внезапно заглушила другая — о том, как было бы здорово просто сдаться, выйти-таки наружу и сравнять Домну с землёй. Анталу ведь это под силу! Можно всё исправить. Не ссориться больше с Тенебрис, забыть об Элейн и жить дальше. Им с богиней было хорошо вместе когда-то. Она ведь сама сказала, что всё ещё любит.

Антал начал путаться в том, что правильно, а что нет. Он сильно укусил себя за руку, до крови. Боль моментально отрезвила. Он очнулся, насильно вытряхнув дым из головы, и принялся читать собственную молитву себе под нос:

— Как морок, как образ пугающий

Ты всюду шагаешь за мной,

Мне тянешь ошейник давящий,

Чтобы вечность водить за собой…

Тенебрис это заметила и взревела:

— Не позволю! Не дам уйти! Ты будешь подчиняться!

И взбежала по лестнице, а потом обхватила голову Антала руками. Она смотрела ему прямо в глаза. Тот не мог отвернуться, не мог не смотреть! Его подавляли, и казалось, вот-вот силы иссякнут. Сопротивление окажется бесполезным. Но Антал продолжал:

— Но мне не пристало бояться,

Я в плен твой не тороплюсь

И сломить меня не удастся,

Ведь тебя я совсем не боюсь…

Она шептала ему в губы, плача и игнорируя молитву, полную отчаяния:

— Что ты натворил, Антал? Что сделал с нами? И… со мной. Во что я превратилась из-за тебя? Из-за этих поганых чувств! Не хочу ничего ощущать больше, видеть тебя не могу, но отпустить не в силах. Как жить без тебя? И почему ты такой неправильный?! За что Сальваторе так поступил со мной? По какой причине сделал с тобой… это?!

Сквозь пелену Антал смотрел на богиню в ответ и, сделав над собой усилие, спросил:

— Что — это? Что со мной сделал Сальваторе?

— Ты так и не вспомнил ничего. У тебя, должно быть, после смерти пол жизни из памяти стёрлось, да? — ответила она со злой усмешкой. — Я даже завидую. Мне бы тебя так же забыть, как ты забыл Сальваторе, и жить дальше, как жила до твоего рождения. Поглощённая лишь ненавистью и желанием вернуть своё дитя. А не этой удушающей любовью. Не этим желанием владеть тобой, точно вещью! Лучше бы ты умер тогда, Антал. Умер навсегда и не возвращался.

Антал до сегодняшнего дня не был уверен в том, что всё-таки умер пять лет назад. Это казалось невозможным. Иначе как он мог вдруг воскреснуть? Такого не бывает. Но теперь от слов Тенебрис сделалось тошно. И страшно. Он-то было решил, что умирать не так больно! Надеялся, что, когда смерть настигнет-таки, он просто уснёт и ничего не успеет понять. А, оказывается, те ужасающие муки и являлись погибелью. Агонией, которая забрала много воспоминаний и заместила их собой. Её прескверный помнил отчётливо. И все сопутствующие ощущения. Не говоря уже о последствиях.

— Ответь, — слабо произнёс Антал. — Ответь на вопрос, Тенебрис! Не молчи. Не смей скрывать от меня правду.

— Ты ничего не услышишь от меня. Я хочу, чтобы ты мучался. От боли, незнания и от чего бы то ни было ещё! Ненавижу тебя. Ненавижу Элейн. Не выношу твои мысли о ней. Они оглушительнее, чем плач Вогана.

Тенебрис истерически хохотнула:

— И злая ирония в том, что другие твои мысли я почти не слышу. Но мысли об Элейн…

Она сильнее стиснула в руках голову Антала, точно желала расколоть череп.

— …такие громкие!.. Такие… всепоглощающие! Я вижу её твоими глазами и ненавижу лишь сильнее. Только вот никак не пойму: эта ненависть относится к ней или всё же к себе самой?

Антал держал контроль над собой из последних сил. Глаза его закатились, челюсти крепко сжались. Тенебрис, должно быть, хотела свести его с ума. Не просто поработить, а лишить разума!

— Меня бесит, что я не могу быть, как она. Что сердце её — человеческое и живое — способно прощать, сочувствовать, жалеть… А моё уже давно о милосердии забыло. Я даже тебя терзаю и извожу! Потому что ненавижу. И… люблю. Не могу иначе, Антал. И не хочу.

Богиня сжала разум Антала так сильно, что у того онемели ноги. Из носа потекла струйка крови. Казалось, мозг его расплавился, сосуды полопались. И тогда Тенебрис отпустила. Вовремя осознала, что начала перебарщивать. Ещё немного, и голова её любимого прескверного раскололась бы, точно яичная скорлупа.

И Антал, высвободившись наконец из мёртвой хватки, начал приходить в себя. Голос Тенебрис слышал будто бы издалека. И был он властным. А приказы — убедительными и неоспоримыми. Она повела за собой, заставила спуститься-таки с лестницы и выйти из дома.

— Делай, что велено.

Но прескверный вдруг сошёл с крыльца и, пошатываясь, направился в другом направлении. Уходил всё дальше от храма Меро, а потом и вовсе вышел из Домны, погрузившись в лес. Тенебрис, убеждённая в том, что наконец обрела над ним власть, так и застыла на месте, ошарашенная. Нет, у неё не получилось. Антал ослушался! И, боясь подчиниться, спешил скрыться, убежать как можно дальше от людей, чтобы никому не навредить.

Богиня последовала за ним, продолжая попытки повлиять. Так они и набрели на разрушенный храм, забытый не только самим Пресвятым Сальваторе, но и людьми. Туда же позже явился Рамон Беланже, застав богиню и прескверного, борющихся с волей друг друга.

***

— Так ты оказался здесь случайно, — заключил Рамон, дослушав рассказ.

Антал кивнул, утерев нос рукой. На тыльной стороне ладони осталась кровь. Он сказал:

— Она не отпустит меня так просто. Свободы не даст. И влияние её сейчас невероятно сильное и пугающее.

— Не отпустит… из-за ревности? Как мужчину? — уточнил Рамон неуверенно.

Антал осознал, что господин Беланже был не слишком осведомлён об их с богиней отношениях, потому, видимо, не совсем понимал происходящее. Прескверный ответил:

— Да.

Рамон задумался и смолк, не сводя с него глаз. И лишь через пару минут заговорил:

— Тебе, должно быть, очень страшно, да?

Антал удивился этому вопросу:

— Почему?

— На тебя оказывает влияние столь могущественное создание. Богиня! Потому, наверное, тебе должно быть страшно. Я вот, признаться честно, оцепенел, завидев её. Едва на ногах удержался — настолько испугался! И ей достаточно было лишь на меня взглянуть. А на тебя…

Он окинул Антала взглядом, подметил каждый синяк, каждую ссадину и закончил мысль:

— На тебя Тенебрис обрушивает гнев физически. Ты избит. Обида её — нечто очень личное, глубокое. Будь ты простым прескверным, одним из тех, предыдущих, богиня, должно быть, так не злилась бы. Но тебя она считает предателем. И желает отомстить.

Антал вдруг нервно расхохотался:

— Ты знаешь, именно перед Тенебрис я страха не испытываю. Привык к ней. А вот простых смертных боюсь куда больше.

— Что ж, интересный ты человек, Антал. Необычный. И очень смелый. На твоём месте я сошёл бы с ума, наверное…

Антал отмахнулся, сморщившись:

— Нет. Не надо меня превозносить, Рамон. Никакой я не смелый. Я просто жить хочу. И за это право борюсь.

Рамон поёжился от осеннего холода и спросил:

— А что ты думаешь по поводу её слов о Сальваторе?

Антал пожал плечами:

— Ничего. Планировал спросить об этом у самого Сальваторе.

— А дворец почему покинул так внезапно? Элейн рассказала мне о том, что произошло. Но ты ушёл молча. Королева наша теперь места себе не находит. Считает, что обидела тебя смертельно.

— Тенебрис поставила Элейн перед трудным выбором. И я хотел сделать так, чтобы выбирать ей не пришлось.

— А именно?..

— Я вернулся домой лишь ради того, чтобы убедить Меро отвести меня к могиле Вогана. Я хотел достать козлёнка и принести его во дворец. Тогда ультиматум Тенебрис не сработал бы. Потому так быстро и ушёл. Быстрее, чем Элейн успела бы подумать.

Антал опустил голову, прикрыл глаза и вздохнул тяжело, а потом тихо-тихо добавил:

— Я так боялся её ответа. Вдруг она… согласилась бы.

Рамон тронул его за плечо:

— Не согласилась бы. Элейн растерялась. И это мягко сказано! Она не знала, что предпринять. Богиня застала её врасплох. Но отдавать тебя, продавать твою драгоценную волю… нет. Ни за что мы не поступили бы с тобой так! Неужто сомневаешься в нас?

— Не сомневаюсь. Я просто боюсь. Видишь? Сказал же, никакой я не смелый! Лишь перед Тенебрис храбриться горазд. Ведь с ней по-другому никак. А чего именно боюсь? Потерять вас. Людей, что не гонят меня, не презирают, не смотрят снисходительно, с отвращением. Вы ведь стали мне дороги и близки.

— Ну так и ты нам дорог и близок, Антал. Между нами — доверие. Разве не так?

— Я бы жизнь тебе доверил, Рамон! Конечно так!

Господин Беланже изменился в лице. Во взгляде появилась печаль, губы дрогнули. Сказанные слова тронули его за душу. А, возможно, было в них что-то ещё? Антал не знал и спросить не решился. Рамон тем временем опустил глаза на мгновение и замолчал. А потом, натянув тёплую улыбку, произнес:

— Ну так и нечего тебе тогда бояться. Клянусь, я не предам, какие бы условия богиня ни поставила. А вот ты! Ты мог сказать о том, что уходишь, хотя бы мне! Мог бы предупредить!

Антал съязвил:

— Как и Элейн, места себе не находил? Скучал по мне, должно быть?

— А ты тёплых слов от меня не дождёшься. Подлый. Ты хоть знаешь, через что я прошёл, пока тебя искал?!

Рамон указал на стоящего неподалёку Альву:

— Пока этот хамил мне бессовестно и вёл непротоптанными тропами сюда! Я мог лишиться сил и сгинуть где-нибудь в овраге. И не нашли бы меня никогда.

Антал с достоинством вытерпел возмущения Рамона, едва скрывая улыбку, а потом спросил:

— Так а зачем искал-то? Попросил бы Альву привести меня, назначил бы встречу…

— Может, ещё экипаж за тобой выслать надо было? Придумал тоже! Вообще-то я волновался. Как жаль, что ты этого не ценишь! Это во-первых. Во-вторых, я планировал попросить тебя о помощи.

— Это связано с пропавшими людьми?

— Именно. На них, несомненно, что-то или кто-то влияет. Нам нужно разобраться с этим. Спасти несчастных. Я уверен, в этом замешан тот прескверный.

Антал выудил из кармана портсигар, зажал губами папиросу и закурил. Он молчал, много думал. И уже догадывался о том, что могло послужить причиной пропажи такого количества людей. То было лишь предположение, но что-то ему подсказывало, что тот прескверный вовсе не причём.

Он уточнил:

— В истории Эрхейса уже бывали подобные случаи, так ведь?

Рамон, недолго думая, ответил:

— Я слышал об этом. И читал, когда ещё подростком изучал древние летописи. Подобное действительно случалось, но лишь раз или два…

Антал закивал, утверждаясь в своей догадке. Он затянулся и выдохнул едкий дым, сказав:

— Я, кажется, знаю, в чём тут дело. Это не прескверный, а нечто похуже.

Рамон вскинул брови:

— Что вообще может быть хуже прескверного? Неужели сама Тенебрис балуется?

— Не она. Её дитя.

— Чего?

Антал решительно встал на ноги, докурил сигарету и выбросил, растоптав. А потом помог встать Рамону. Прескверный повёл его куда-то, придерживая за локоть и бросив торопливо:

— Нам нужно в Амисс. Там расскажут больше.

Рамон еле волочил ноги и спотыкался от усталости, но продолжал идти. И, заслышав слова Антала, потребовал объяснений:

— В какую ещё Амисс?! Зачем это?! Что вообще происходит? Расскажи сейчас же! Или предлагаешь мне самому додумать?

— На месте и узнаешь.

Альва, стоящий до этого момента неподвижно, вдруг ожил и пропищал им вслед:

— Господин и господин! Какие будут указания?

Антал ответил:

— Возвращайся во дворец. Ты пока что не нужен больше.

И Альва, развернувшись на пятках, направился в противоположную сторону.

Глава 25. Древние рукописи и неприятная правда.

Деревню обнесли стеной. Видимо, чтобы случайно проходящий благословлённый не решил вдруг подсмотреть, чем амисситы занимаются, и не скрывают ли очередного прескверного. Вряд ли, конечно, простая деревянная стена, пусть и высокая, сможет удержать вооружённых до зубов солдат, но видимо хоть какое-то чувство безопасности и отчуждённости это приносило. Попасть на их территорию теперь было сложнее. Огромные ворота кому попало не откроют. Но Антала жители деревни, конечно, пропустят без колебаний.

На входе стояли привратники. Двое караульных, облачённых в примитивную броню и держащих в руках копья. К стене примыкали две надзорные башни. С них вели слежку лучники, готовые выпустить стрелы в незваных гостей. Тут и там горели факелы. Однако всё равно света не хватало. Огонь едва справлялся с царящей в воздухе скверной. Она нагоняла мрак. Она же отравляла дыхание.

Рамон закашлялся на подходе к деревне.

— Как будто дым стоит, как от страшного пожара! — прочищая горло, сказал он.

Антала его состояние обеспокоило. Организм Рамона сейчас крайне уязвим, и лишний раз дышать скверной, пропитываться ею, благословлённому не стоило.

Он предложил:

— Может, подождёшь меня снаружи? Там, за стеной, тебе станет хуже.

Рамон отмахнулся:

— Да куда уж хуже? И вообще не жалей меня! Со мной всё в порядке. Уж как-нибудь с очередным приступом кашля справлюсь. К тому же, вокруг — сплошной тёмный лес. Хищники бродят или кто пострашнее. Не стыдно меня одного бросать здесь?!

— Ладно, но держись рядом. Амисситы не очень-то жалуют чужаков, а уж телами благословлённых с удовольствием здешнюю землю удобрили бы.

Рамона смущала забота, но противиться он не стал. Ничего не ответил и только согласно кивнул. А себе под нос пробубнил:

— И как они сами тут могут жить?

— Для них скверна — такой же дар, как для вас — благословение Сальваторе. Они живут тут поколениями и, поверь, не жалуются, — объяснил Антал. — Их вполне устраивает жить с затуманенным разумом.

— И всё равно их веру мне не понять.

Антал ответил серьёзно:

— Я не осуждаю. Но дело в том, что вы и не пытались её понять.

Рамон возмутился:

— Они верят во зло! Какое тут ещё может быть понимание?

— О, Рамон, ты ошибаешься. Амисситы вовсе не во зло верят, не мести и боли поклоняются. Тенебрис в их глазах не жестокое божество, жаждущее причинить страдания невинным людям. Для них она сама — страждущая мать, желающая вернуть своё дитя. А прескверные — её помощники. Проводники. Люди, с рождения одарённые долгом перед ней и Воганом. Каждый из амисситов мечтает о том, чтобы и их ребёнка Тенебрис избрала. Они трепетно относятся к рождению детей, для них бросить или покалечить собственное чадо -страшное преступление, за которое жестоко наказывают.

Рамон внимательно слушал и молчал. О чём-то размышлял. А Антал продолжил:

— Скверна была на этих землях задолго до того, как на них явился Сальваторе. Энергия её распространялась всюду, была неотъемлемой частью здешнего течения жизни. Первобытная, древняя и могущественная. И собралась она в фигуру женщины. В Тенебрис. Потому амисситы считают её истинным божеством, хозяйкой Эрхейса. К тому же, в руках её огромная власть. Это взывает к уважению.

— Власть, используемая во вред, — заключил Рамон, нахмурившись.

— В её оправдание скажу лишь то, что богиня и была рождена из страдания и боли. Из разложения она явилась и из пролитой крови Маеджи. И, наверное, из-за каких-то законов вселенной быть другой ей не дано.

Вдвоём они подходили всё ближе к деревне. Рамон машинально положил руку на эфес меча. Антал это заметил. Почувствовал и нарастающее в нём волнение.

— Прости, если лезу в душу… Но если ты не против пооткровенничать…

Антал усмехнулся, уже догадываясь, о чём же так сильно хотел знать Рамон. И кивнул, давая согласие на этот разговор.

Благословлённый спросил:

— Ты её правда любил? То не было лишь уважение из страха? И слепое поклонение. Мне трудно осознать иное. Тенебрис ведь… такая… Она ведь и не человек вовсе! И взгляд у неё страшный.

— Ну так ведь и я не совсем человек, Рамон. Ты не можешь в это поверить лишь потому, что не видел, каким я могу быть. И я этому рад! Прескверные устроены иначе. Внутри нас, в головах наших, происходят вещи куда страшнее взгляда богини. Поэтому да. Я любил её, не просто подчинялся. И страха перед Тенебрис не испытываю. Мы ведь с ней из схожего теста слеплены. Это для вас, благословлённых и простых людей, само существо наше выглядит противоестественно.

Рамон кивнул:

— Что ж, справедливо. Спасибо, что делишься. Мне жутко интересно знать о подобных особенностях. Видишь ли, не каждые тридцать лет удаётся вот так поболтать о всяком с прескверным.

Антал посмеялся:

— Рад угодить. Надеюсь, меня впишут в историю. Сообщи летописцам все подробности моей личной жизни, чтобы о ней узнали потомки.

Рамон фыркнул:

— Ну ещё чего! Подобная информация бесценна и эксклюзивна! Я буду хранить её до конца жизни. Ну, то есть недолго.

— Дать бы тебе подзатыльник, господин Беланже, за подобные речи.

— Давай, давай, попробуй! И о моё самомнение обожжёшься!

Антал расхохотался и прекратил смеяться лишь когда они наконец подошли к воротам деревни Амисс. Чтобы не было лишних вопросов, он призвал дурман-дым, который всё ещё колебался и неприятно щекотал кожу изнутри. От обиды и злости, ведь не дали ему желанной крови.

Дым являлся неопровержимым доказательством того, что войти внутрь Антал и его спутник имели право. И привратники, упав вдруг на колени, пропустили господ. Лучники сверху дали кому-то команду на проклятом языке. И ворота перед ними тут же открылись.

Казалось, высокая стена не выпускала устоявшийся спертый воздух наружу. Но, стоило тяжёлым воротам распахнуться, как в лицо ударил навязчивый запах сырости и гнили. Так пахла скверна. Особенно, когда концентрация её достигала предела. Здесь было её абсолютное сосредоточение.

Антал шёл вперёд и не спешил прятать дурман-дым. Жители деревни побросали свои дела, уставившись на него в изумлении. С благоговением. Кто-то молился, кто-то приветствовал поклоном. Казалось, никто не обратил внимание на Рамона. Их интересовал лишь прескверный, явившийся из ниоткуда.

Рамон приблизился к Анталу, с опаской озираясь по сторонам, и спросил:

— А про другого прескверного они могут тебе рассказать? Кем он является, где его найти?

— Не расскажут, — ответил Антал с твёрдой уверенностью. — Это секрет. И даже мне знать его не положено. И под пытками не проговорятся. Так же, как и про меня никому никто не расскажет.

— Ну пытать мы никого не собираемся. Но не спросить я не мог.

Помолчав пару мгновений, Рамон поинтересовался:

— Как ты себя чувствуешь? Должно быть, сила переполняет?

Антал не стал кривить душой и ответил честно:

— Чувствую себя превосходно. Как будто горы могу свернуть. Скверна питает, тянется ко мне. А ты как себя…

Он повернулся и взглянул на Рамона, который был покрыт потом и дрожал. Губы его побелели, капилляры в глазах полопались. Предсказание Антала сбылось: благословлённому стало хуже, причём довольно быстро. И даже заговорённые перстни, которые благословлённый носил, не снимая, не спасали. Очевидно, по той причине, что здесь концентрация скверны зашкаливала.

— Голова немного кружится. Дышать тут нечем! От того и разум, конечно, затуманен. Не стану врать, мне бы хотелось уйти отсюда как можно скорее. И не смей нотации читать! Я всё равно не остался бы снаружи.

— Мы лишь зайдём в храм, там я поговорю со жрецами, и уйдём. Потерпи немного.

Вдвоём они шли в центр деревни, минуя жилые дома и торговцев, коих было не так много, как на торговой площади в столице. Впереди виднелся сам храм и его ступени. Те самые, залитые кровью прескверных.

— Только вот… — неловко промямлил Антал.

— Что? Не пустят меня в храм? Оскверню святыню вашу своим присутствием? — огрызнулся Рамон.

Прескверный, поджав губы, кивнул:

— Мне-то плевать абсолютно. Но тебе самому совсем плохо сделается.