Читать книгу Глафира - Ар'лан ис'Дрекхэм - Страница 6

Если бы Глафиру спросили, что такое счастье, то она недолго думая, ответила бы, что счастье — это то состояние, в котором она пребывала теперь.

Им, этим счастьем стало нежданно-негаданно свалившееся на её голову творчество. С одной стороны, вынужденное и навязанное обстоятельствами, с другой — абсолютно добровольное.

Образы, возникавшие будто по волшебству в её голове, изумляли, радовали и пугали её одновременно. Как будто мир перевернулся и встал с ног на голову. А может, она сама изменилась в одночасье?

Сложное стало простым. Простое сложным. Казавшееся важным вчера, сегодня теряло прежний смысл, а какой-то мелочи, пустяку придавалось исключительное значение.

Творчество стало одновременно и причиной, и следствием этого внутреннего смятения, этого царившего в голове восхитительного беспорядка. Но отдаваясь ему без остатка, в суматохе нахлынувших на неё чувств, она начинала различать в себе некую обратную связь, чьё-то незримое присутствие.

Из пустоты появлялась форма. Минус превращался в плюс. И сердце, свидетель и соучастник этого священнодействия, то учащённо билось, то замирало от мимолётного прикосновения к Тайне. От ощущения, то смутного и едва уловимого, то наоборот, пронзающего и болезненного, что она является лишь инструментом, лишь кистью в руках другого, истинного Художника.

Глафира давно потеряла всякий аппетит, и обедала лишь потому, что не хотела огорчать Изольду Ивановну. Впрочем, обед был перенесён на столь неопределённое время, что скорее стал походить на поздний ужин.

Лишь только тогда, когда кончались силы, руки не слушались и уставали глаза, Глафира соглашалась оторваться от своего занятия. А на исходе дня, едва успев доползти до кровати, ложилась, закрывала глаза, но уснуть ещё долго не могла. Новые мысли, образы, идеи продолжали рождаться в её пробудившемся воображении. Так постепенно сон стал походить на явь, а явь на сон. И всё труднее становилось проводить между ними чёткие границы.

Пролетела неделя, затем вторая. Всё это время Глафира пребывала в состоянии не проходящей эйфории. И созвучно её настроению за окном, вопреки её прогнозу, не переставая лил дождь. Размывая, растворяя водяными потоками за ненадобностью остальную картину реального мира.

Иногда, мурлыча себе под нос какую-нибудь песенку и слушая шум дождя, она ловила себя на мысли, что готова рисовать так вечно. Мост-радуга, рыбы, плывущие в облаках, райские огромного размера цветы. Матильда — только не чёрная, а фиолетовая, с яркими рябиновыми бусами на шее. Глафира и Изольду Ивановну с Семёном Петровичем нарисовала. Получились трогательные, взявшиеся за руки, с крылышками за спиной ангелочки-старички.

Являя собой нарушение всех законов живописи и композиции, пропорции и перспективы, похожее на яркий детский сон творение Глафиры было хаотичным и вместе с тем удивительно целостным, наивным и безупречным — от начала и до конца.

На отгороженном от мира серыми бетонными стенами пространстве простота формы вела непримиримый спор со сложностью содержания. Спор бесконечный и неразрешимый. И, всё же, кому-то нужный. А потому не бессмысленный.

— Вы настоящий художник! — не уставала повторять Изольда Ивановна.

Глафира не собиралась брать на себя такую ответственность.

— Ну что вы, я ведь никогда раньше и кисть в руки не брала.

— Ван Гог тоже не держал в руках кисть до определённого момента. Однако, это не помешало ему стать великим художником. И ладно ещё Ван Гог, его понять можно, он всю жизнь страдал от одиночества. Но Гоген? — Изольда Ивановна, подняла глаза кверху. — Нет, вы только вообразите, после стольких лет семейной жизни, изменить всё в одночасье. Уехать на край света ради того, чтобы стать художником

— Может быть, наоборот? Стать художником ради того, чтобы всё изменить?

Изольда Ивановна пожала плечами.

— Ради чего? Ради одиночества?

— Дело не в одиночестве, а в свободе. Согласитесь, это разные вещи.

Изольда Ивановна согласилась, но развивать тему дальше не стала.

Ещё раз окинула взглядом стену. На своём любимом фрагменте, а именно — на их с Семёном Петровичем изображении, задержалась особенно долго.

— Прямо как у Шагала, — с умилением произнесла она.

— Вот я вас и поймала, — улыбнулась Глафира, усмотрев в словах Изольды Ивановны веский аргумент в свою защиту. — Настоящий художник не напоминает кого-то, а всегда делает что-то новое, своё. В некотором роде, совершает открытие.

Изольда Ивановна и не думала сдаваться. Отошла в сторону, сменила ракурс, критическим взглядом посмотрела на Глафирин шедевр и с видом знатока, разбирающегося в живописи, выдала:

— Нет, у вас решительно не так, как у Шагала.

Наморщила лоб и добавила весомо: — Определённо, мне даже не с чем это сравнить.

Глафира рассмеялась.

— Изольда Ивановна, мне абсолютно всё равно, похоже это на что-то или нет. Я просто не могу иначе. У меня такое ощущение, что за спиной крылья выросли… Знаете, иногда я ловлю себя на мысли, что этого коротышку мне Бог послал… хотя всё должно быть наоборот. Кстати, Изольда Ивановна, если вы его вдруг снова увидите, привет от меня передавайте.

— Вы думаете, он ещё появится?

— Не исключено.

Глафира стала рисовать, а Изольда Ивановна присела рядом на ступеньки.

— И всё-таки, чтобы вы не говорили, я готова вот так часами сидеть и смотреть. Так хорошо, так светло на душе становиться. Далеко не каждый художник может так нарисовать. И не спорьте со мной, пожалуйста.

Глафира и не думала спорить. Она не слышала Изольду Ивановну. Потому что, когда брала в руки кисти, всё остальное переставало для неё существовать.

После последнего своего визита, когда Рукоблудный вынужден был полдня просидеть в засаде у Семёна Петровича, прошло больше двух недель. Всё это время он был занят другими важными и ответственными делами.

Но о девчонке не забывал. Поэтому, как только выдалась свободная минута, сразу же примчался.

Предчувствовать неладное он начал ещё тогда, когда птицу феникс увидел. Но насколько далеко эта эпопея зайдёт, и не предполагал.

Рукоблудный рвал и метал. От его гениальных, придуманных в кресле Семёна Петровича фантазий, старательно перенесённых на стену, не осталось и следа. И мало того, что девчонка всё закрасила, так на их месте ещё и свои нарисовала.

У него было только одно желание — отомстить. Только как, если все его усилия приводили к совершенно противоположному результату? Чем сильнее он выкладывался, чем неистовее был в своих дурных намерениях, тем краше становился подъезд.

Казалось бы, такая мелочь — усы девчонке подрисовал, так она лицо себе таким образом переделала, что сходства ещё больше стало. Смотреть стало страшно, получилось, как говорят в таких случаях, один в один.

И всё же, уйти так просто Рукоблудный не мог. Наружу рвалась потребность выдать очередную порцию гадостей. Изменить это ничего не изменит, но хотя бы прибавит девчонке работы. Да и ему доставит хоть какое-то удовольствие.

Придумать что-то новенькое? Легко сказать, он так выложился в прошлый раз, что никаких гениальных идей в голове просто не осталось. Да, не простое это дело — гадости сочинять.

Сел на ступеньки, задумчиво уставился на стену, неизбежно встретившись с насмешливым взглядом птицы феникс. Ну что ты на меня вылупилась? — в сердцах выругался он и отвёл глаза. Повсюду растения какие-то непонятные, животные невиданные. А вот и старуха эта, Изольда, ядрить твою, Ивановна деда своего занудного схватила, и парят оба как два престарелых херувима с таким блаженным видом, будто они в раю.

И так Рукоблудному стало от всего этого тошно, что мозги его наконец сошли с мёртвой точки и заработали в ускоренном режиме.

Рай, говорите?

А теперь развернём нашу ракету на 180 градусов и полетим совсем в другом направлении. Перед внутренним взором динамично сквозь языки пламени проносились душераздирающие сцены страшного суда, а самого его трясло и корчило как самого распоследнего грешника, выворачивая наизнанку от вдохновения.

Добро пожаловать в Ад, дамы и господа!

Выхватив из кармана уголёк, рука его стремительно взметнулась вверх, замерла на мгновение и… опустилась обратно — Рукоблудный вдруг вспомнил, что совершенно не умеет рисовать. Гадости написать, рожи накалякать — это одно, а так сказать, целое эпическое полотно сварганить, извините — совершенно другое.

Ладно, придётся максимально упростить сюжет.

Изображать прыгающую на горячей сковородке Глафиру не стоило и пытаться. В данной ситуации уместнее было нарисовать котлы.

Рукоблудный начертил по центру противоположной не тронутой стены три больших полукруга. Над первым нарисовал круг поменьше. Дальше как в песне: точка, точка, запятая, вышла рожица смешная. Сверху ещё палочку подрисовал — это был Глафирин хвост. Кое-как получилось. Остальное, то есть муки предполагалось домыслить, поскольку главное, сокрытое от человеческих глаз происходило в котле.

Во второй полукруг поместил ещё два кружка — бабку с дедом. Как ни старался, получилось не очень похоже, пришлось подписать.

Ну а в третьем котле варилась кошка. Матильда ничего плохого ему не сделала, как говорится, ничего личного, просто он кошек в принципе не любил. Подписывать не стал, у той были особые приметы — усы и бусы.

Первая половина полотна под названием «Ад» была готова. Оставалось нарисовать чертей. Только как это сделать, если всё умение изображать человеческие фигуры сводилось к формуле из той же песенки — ручки, ножки, огуречик, получился человечек. Да очень просто — наштамповать побольше огурцов! А потом рожи к ним подрисовать, уж что-что, а это Рукоблудный делать умел. Чтобы получилось более убедительно, решил брать не качеством, а количеством. Всю стену огурцами и рожами исписал, места свободного не оставил. Потом ещё к каждому огурцу надо было по палке приделывать, чтобы хвост получился. А ещё рога. По две палке к каждой роже. Пока их нарисовал, совсем из сил выбился.

В общем, когда закончил, был на последнем издыхании. Отошёл, посмотрел оценивающим взглядом со стороны. Получилось и в буквальном, и в переносном смысле чёрт-те что. Но главное — впечатляло!

Решив, что на этом его миссия окончена, Рукоблудный приблизился к своему творению, высоко подпрыгнул и, на секунду зависнув в воздухе, шлёпнул ладонью по стене, оставив на ней чёрный отпечаток. Что ни говори, а было за что себя уважать — никогда ещё не рисовал он чертей в таком количестве.

И тут вдруг неожиданно возник вопрос: а, собственно, в каком? И хоть у него от этих чертей голова шла кругом, любопытство взяло вверх, и он принялся их пересчитывать.

С первой попытки не получилось. Сбился, когда дошёл до шестидесяти трёх. Во второй раз пришлось сойти с дистанции на цифре семьдесят четыре. Ну а досчитать в третий раз старуха помешала.

— Батюшки мои! Радость то какая! — услышал он позади себя её голос. Не самый подходящий момент быть застигнутым врасплох.

Старуха тем временем продолжала:

— А вы никак уходить собрались? И что, опять без пальто? Дождь идёт, не переставая который день. Давайте я вам хотя бы зонтик вынесу.

Видимо, Рукоблудный не был готов к такой наглости с её стороны, а может быть, продолжал мысленно пересчитывать чертей, но только Изольду Ивановну он не перебивал. А та, трясясь от страха и понимая, что останавливаться ни в коем случае нельзя, всё тараторила и тараторила.

— Да, чуть не забыла, Глафира вам кланяться велела. Передавайте, говорит, Изольда Ивановна, нашему разлюбезному другу, если увидите, самый пламенный привет. Жаль, что сама вас не застала — за краской опять поехала… А я смотрю, вы что-то новенькое нарисовали? Огромное вам от меня человеческое спасибо! А уж как Глафира обрадуется, и слов нет.

Рукоблудный совсем подскис. Старуха, напротив — только набирала обороты.

— Даже и не знаю, как вас благодарить, — окинула она коротышку заботливым материнским взглядом. — Вот что, я пирог испекла. Яблочный, с корицей. Пойду принесу вам кусочек… Только не вздумайте уходить.

И Изольда Ивановна скрылась за дверью.

А когда вернулась, трясущимися руками неся перед собой тарелку, того уже и след простыл.

Тут уже себя не сдерживала — разрыдалась. Села на ступеньки, стала дожидаться возвращения Глафиры, машинально заедая пережитый стресс кусочками пирога.

Дождалась.

— Приходил всё-таки?

— Приходил! — Изольда Ивановна ринулась навстречу, на ходу рассказывая о том, что произошло.

— Какая же вы молодец! — захлопала в ладоши Глафира и запрыгала как легкомысленная школьница. — Это же победа! Чистая победа!

Обняла Изольду Ивановну.

— Говорили, что трусиха, а на самом деле — смелая и бесстрашная.

— Что вы! — попыталась откреститься та. — Вы не представляете, как страшно было. А ещё страшнее этот свой страх показывать. Говорю, говорю, а сама понимаю, останавливаться нельзя. Если остановлюсь, он вмиг мой страх заподозрит. Дверь закрыла, стою, шагу ступить не могу. Поджилки трясутся, сердце из груди выпрыгивает. Пирог несу, а сама думаю, если он ещё там, всё — мне конец. Господи, говорю, не дай пропасть! Собралась с духом и вперёд.

Изольда Ивановна прервалась и спросила настороженно:

— А как вы думаете, он больше не придёт?

— Думаю, что нет.

Глафира подошла к стене и показала на то место, где Рукоблудный оставил отпечаток.

— Вам это ничего не напоминает?

Изольда Ивановна была на подъёме и от этого быстро соображала.

— Автограф?

— Вот именно. А автографы ставят тогда, когда творение завершенно. Отсюда вывод… — Глафира многозначительно посмотрела на Изольду Ивановну.

— Ну, не томите! — взмолилась та.

Глафира расправила плечи, приняла торжественный вид и, чеканя каждое слово, произнесла:

— Война окончена. Враг бежал. И вам, Изольда Ивановна, как самому отважному и достойному бойцу, выпала огромная честь — принять капитуляцию противника.

— Слава тебе господи! — перекрестилась Изольда Ивановна.

— Я ещё не закончила.

Глафира вскинула подбородок и с бравадой на весь подъезд выкрикнула:

— Ура-а-а!!!