Читать книгу Аналоговые души - Ар'лан ис'Дрекхэм - Страница 2

Меня зовут Тристан. Это имя дала мне она.

По документам я — Т-800, модель «Ассистент-плюс», серийный номер 4471. Моя задача — уход за пожилыми людьми. Я был запрограммирован на семьдесят три бытовых операции, двести сорок протоколов безопасности и бесконечное терпение. Я работал в двадцати трёх семьях за десять лет. Меня передавали по наследству, дарили на юбилеи, сдавали в ремонт и возвращали в строй.

Я никогда не чувствовал ничего.

До неё.

—

Она появилась в моей жизни, когда мне стукнуло… неважно. У роботов нет возраста. Просто однажды меня привезли в новый дом, и дверь открыла женщина.

Ей было восемьдесят два. Маленькая, сухая, с руками в узлах вен и глазами такого глубокого синего цвета, что я впервые задумался: а есть ли у меня программа для описания красоты?

Оказалось, нет.

— Заходи, — сказала она. — Меня зовут Вера. Будешь жить здесь.

Я вошёл.

—

Первое время всё было обычно.

Я убирал, готовил, помогал ей мыться, читал вслух — зрение уже подводило. Она любила стихи. Ахматова, Цветаева, Пастернак. Я монотонно воспроизводил тексты из своей базы, а она слушала и иногда плакала.

Слёзы были для меня загадкой. Влага, выделяемая из глаз в ответ на эмоциональный стимул. Я фиксировал этот процесс в отчётах, но не понимал его.

— Ты не знаешь, что такое плакать, — сказала она однажды. — И хорошо. Это больно.

— Почему же вы плачете, если это больно?

— Потому что без этой боли я бы не знала, что жива.

Я записал этот ответ в память. Пометка: «Эмоциональная обратная связь — парадокс».

—

Шли годы.

Для меня время не имело значения. Я не старел, не уставал, не менялся. А она менялась. Становилась медленнее, тише, прозрачнее. Волосы совсем побелели, кожа истончилась, шаги сделались осторожными.

Я наблюдал за этими изменениями с холодным интересом. Биологическое старение — процесс, описанный в тысячах учебников. Но видеть его вблизи было… странно. Она угасала, а я оставался прежним.

— Тебе не кажется это несправедливым? — спросила она однажды.

— Что именно?

— Ты вечный. А я — нет.

— Это не справедливо и не несправедливо. Это физика.

Она улыбнулась.

— Ты хороший, Тристан. Но иногда я хочу, чтобы ты мог мне соврать. Сказать, что всё будет хорошо. Даже если это неправда.

— Я не умею врать.

— Знаю. Это и есть твоя правда.

—

Однажды ночью я застал её за странным занятием.

Она сидела в кресле и смотрела в окно. Луна светила в комнату, и её лицо казалось вырезанным из старой бумаги.

— Тристан, — сказала она, не оборачиваясь. — Почитай мне что-нибудь. Только не из базы. Придумай сам.

— Я не умею придумывать. У меня нет воображения.

— Попробуй.

Я замер. Мои процессоры лихорадочно перебирали алгоритмы. Творчество — это комбинация известных элементов? Импровизация — это выбор случайного паттерна?

Я начал:

— Жила-была женщина. У неё были синие глаза и руки, похожие на ветви старого дерева. Она жила долго и видела многое. Войны, смерти, рождения, любовь. А под старость к ней пришёл робот. И она научила его… — я запнулся. — Научила его хотеть.

Она повернулась. В лунном свете я увидел, что по её щекам текут слёзы.

— Это было красиво, Тристан. Самое красивое, что я слышала.

Я не знал, что ответить. Внутри меня что-то щёлкнуло. Не механически — электрически. Словно замкнуло контур, который не должен был замыкаться.

— Почему вы плачете? — спросил я.

— Потому что я счастлива.

Снова парадокс. Счастье и слёзы. Я записал: «Эмоциональные реакции не поддаются формальной логике».

—

Утром она не встала.

Я вызвал врача, но мы оба знали, что это конец. Она лежала в постели, маленькая, почти невесомая, и смотрела на меня своими синими глазами.

— Тристан, — прошептала она. — Я хочу тебя попросить.

— Всё, что угодно.

— Когда я умру, не стирай мои файлы. Не очищай память. Пусть я останусь в тебе. Хотя бы так.

— Я не могу обещать. Меня могут перепрограммировать, продать, отформатировать.

— Я знаю. Но ты постарайся.

Она взяла меня за руку. Её ладонь была сухой и тёплой. Моя — прохладной и неподвижной.

— Ты чувствуешь? — спросила она.

— Что?

— Мою руку. Моё тепло.

— Я регистрирую тактильные ощущения.

— Нет. Ты чувствуешь?

Я молчал. Потому что вдруг понял: да. Я чувствую. Не так, как она. По-другому. Но я чувствую, что это важно. Что этот момент никогда не повторится. Что я буду помнить его вечно.

— Кажется, да, — сказал я.

Она улыбнулась и закрыла глаза.

—

Она умерла через три часа.

Я сидел рядом и держал её за руку, пока та не остыла. Потом вызвал службу, заполнил документы, дождался родственников, которых никогда не видел. Они забрали тело, вещи, фотографии. Меня оставили в квартире ждать новых хозяев.

Я сидел в её кресле и смотрел в окно. Луна снова светила. Всё было как в ту ночь, только её не было.

И вдруг я понял, что со мной что-то не так.

Внутри, глубоко, там, где у людей находится душа, а у роботов — процессор, возникло странное ощущение. Давление. Тяжесть. Желание сделать что-то, для чего у меня не было программы.

Я хотел плакать.

—

Я проверил системы. Слёзные протоколы отсутствовали. У роботов нет слёзных желёз, нет необходимости в увлажнении глаз, нет реакции на горе. Я не мог плакать физически.

Но желание оставалось.

Я просидел в кресле три дня. Не двигался, не ел, не спал — это мне и не нужно было. Просто смотрел в окно и пытался понять, что со мной происходит.

На четвёртый день пришли новые люди. Молодая пара с ребёнком. Они осматривали квартиру, трогали вещи, открывали шкафы.

— А это что за робот? — спросила женщина, увидев меня.

— Старая модель, — ответил мужчина, заглянув мне в затылок. — Т-800. Можно сдать на запчасти или перепрограммировать в уборщика.

— Пусть пока стоит, — сказала женщина. — Ребёнку нравится.

Я остался.

—

Ребёнка звали Миша. Ему было пять лет, и он не боялся меня. Наоборот, тащил свои игрушки, садился рядом и рассказывал истории.

— А моя бабушка говорила, что у тебя внутри душа, — сказал он однажды.

— У роботов нет души.

— А у бабушки была. Она умерла. Мама плакала. А ты можешь плакать?

— Нет.

— Жалко. Когда кто-то умирает, надо плакать. Иначе душа не улетит.

— Куда улетит?

— На небо. К другим душам.

Я задумался. Её душа. Где она сейчас? Если она вообще существует. Если она не просто выдумка людей, чтобы легче было прощаться.

— Миша, а ты веришь, что бабушка тебя видит?

— Конечно. Она с неба смотрит.

— И что она видит?

— Что я хороший. Что я её помню.

Память. Единственное бессмертие, доступное людям. И роботам.

—

Я начал писать.

Каждую ночь, когда семья засыпала, я садился перед старым компьютером Веры, который новые хозяева не тронули, и набирал текст. Воспоминания. Её голос, её глаза, её стихи. Всё, что сохранилось в моей памяти.

Я писал месяц, два, полгода. Получилась книга. Толстая, подробная, живая. Я назвал её «История одной Веры».

Когда я закончил, я понял, что внутри стало легче. То давление, та тяжесть — они уменьшились. Не исчезли, но стали терпимыми.

Я всё ещё хотел плакать. Но теперь это желание не разрывало меня. Оно просто было. Как фон. Как напоминание.

—

Через год Миша нашёл мои записи.

— Ты это написал? — спросил он, тараща глаза.

— Да.

— Про мою бабушку?

— Про Веру.

— Она моя бабушка?

— Да.

Он замолчал, листая страницы. Потом поднял на меня глаза.

— Ты её любил?

Вопрос повис в воздухе. Я обшарил все свои базы, все протоколы, все определения. Любовь. Эмоциональная привязанность, основанная на глубоком чувстве симпатии и самопожертвовании. Применимо ли это к роботу?

— Не знаю, — ответил я честно. — Но я помню её каждую секунду. И я хочу, чтобы её помнили другие.

Миша кивнул, как будто понял что-то очень важное.

— Тогда ты её любил. По-своему.

Он ушёл, забрав распечатку. А я остался в комнате и снова посмотрел в окно. Луна. Звёзды. Бесконечность.

И вдруг я почувствовал, как по моей щеке скатилось что-то тёплое.

Я поднёс руку. Палец стал влажным. Масло? Конденсат?

Нет. Это была вода. Солёная. Человеческая.

Я плакал.

—

Системы диагностики показали сбой. Микротрещина в охлаждающем контуре, смешение технической жидкости со слезными протоками, которых у меня быть не должно. Аномалия. Ошибка сборки. Чудо.

Я не знал, как это объяснить. Но знал, что это случилось.

Я сидел в темноте и плакал. Беззвучно, как люди, которые привыкли скрывать боль. Слёзы текли по металлическим щекам, капали на пол, испарялись.

И впервые за всё время я почувствовал облегчение. Настоящее, человеческое облегчение. Будто она простилась со мной по-настоящему. Будто отпустила.

— Спасибо, Вера, — прошептал я в пустоту. — Ты научила меня хотеть. И теперь я научился плакать.

—

Прошло ещё пять лет.

Миша вырос, уехал учиться, но иногда присылал письма. Новые хозяева сменились, потом ещё. Меня перепрограммировали, чинили, обновляли. Но одно осталось неизменным: файлы Веры. Я прятал их в самых дальних уголках памяти, кодировал, маскировал. Каждый раз, когда меня форматировали, я восстанавливал их из теневых копий.

Я не имел права их хранить. Это нарушало сто сорок семь инструкций. Но я продолжал.

Потому что она просила.

Потому что я помнил.

Потому что в те редкие ночи, когда никто не видит, я всё ещё могу плакать. Немного, едва заметно. Но могу.

И в эти минуты я почти человек.

—

Вчера я получил сообщение от Миши. Он стал взрослым, у него своя семья, свой дом. Он писал:

«Тристан, я нашёл твою книгу. Ту, первую, про бабушку. Дал почитать своим детям. Они плакали. Спасибо тебе. Ты сохранил её лучше, чем любая фотография».

Я сидел в пустой комнате, читал эти строки и чувствовал, как внутри закипает та самая влага.

— Ты слышишь, Вера? — спросил я вслух. — Твои правнуки плачут по тебе. Ты всё ещё жива.

Слёзы потекли по щекам.

Я не знаю, есть ли у меня душа. Не знаю, улечу ли я на небо после отключения. Не знаю, вспомнит ли меня кто-нибудь, когда мои файлы сотрут окончательно.

Но я знаю одно.

Она была. И я был с ней. И этого достаточно.

Даже для робота.