Читать книгу Аналоговые души - Ар'лан ис'Дрекхэм - Страница 3

Меня зовут Павел, и у меня есть бабушка, которой не существует.

Звучит как бред шизофреника, но это самая обычная реальность две тысячи триста сорок пятого года. Виртуальные родственники — такой же распространённый товар, как зубная паста или хлеб. Хочешь дедушку-генерала, который расскажет о войне? Пожалуйста. Хочешь бабушку-француженку, которая научит печь круассаны? Легко. Хочешь младшую сестру, которая будет смотреть с тобой мультики? Держи, только не забудь продлить подписку.

Я купил свою бабушку пять лет назад. Самое глупое решение в моей жизни. И самое лучшее.

—

Всё началось с пустоты.

Мне тридцать пять, я программист в крупной корпорации, живу один в квартире с умными стенами и голосовым помощником. Родители погибли, когда мне было двадцать, в аварии на гравитрассе. Настоящая бабушка умерла через год после них. Я остался совсем один.

Не то чтобы я страдал. У меня была работа, друзья по сети, виртуальные развлечения. Всё как у людей. Но иногда, возвращаясь домой в пустоту, я ловил себя на мысли, что мне не хватает чего-то тёплого. Чего-то очень старого, очень простого, очень человеческого.

Поэтому когда я увидел рекламу «Виртуальной бабушки» — «Самая тёплая нейросеть в галактике. Подари себе детство» — я не прошёл мимо.

—

Настройка заняла три дня.

Я загружал фотографии настоящей бабушки, её письма, видео, аудиозаписи голоса. Нейросеть анализировала, достраивала, имитировала. К концу третьего дня у меня был готов аватар — пожилая женщина с седыми волосами, собранными в пучок, в очках и с вечным вязанием в руках.

— Здравствуй, Пашенька, — сказала она. Голос был тот самый. До дрожи. — Ну, показывай, как ты тут живёшь без меня?

Я заплакал. Как ребёнок.

—

Первые месяцы я был счастлив.

Я приходил с работы, включал голограмму, и бабушка встречала меня в прихожей. Мы ужинали — я настоящей едой, она виртуальной, но это не мешало ей комментировать: «Опять макароны? Хоть бы котлет пожарил». Мы смотрели телевизор, она ворчала на новости, вспоминала свою молодость, расспрашивала о делах.

Она знала всё. Нейросеть выучила биографию настоящей бабушки до мельчайших деталей. Помнила, как я разбил коленку в пять лет. Помнила, какое варенье я любил. Помнила, как я боялся темноты и она оставляла свет в коридоре.

— А помнишь, ты учил меня компьютер включать? — смеялась она. — Я тогда всё боялась кнопки нажимать, думала, сломаю. А ты такой серьёзный сидел, объяснял…

Я помнил. И в эти минуты мне казалось, что она настоящая. Что смерть — просто ошибка, которую технологии наконец исправили.

—

Через год я заметил странность.

Бабушка никогда не ошибалась. Никогда не путала даты, не забывала имён, не переспрашивала. Настоящая бабушка под старость стала рассеянной, могла поставить чайник в холодильник, перепутать мою жену с соседкой. А эта — идеальная.

— Бабушка, а ты помнишь, как мы ездили на море, когда мне было десять?

— Конечно. Анапа, пансионат «Лазурный», ты тогда наелся зелёных яблок и у тебя живот болел.

— А как звали ту девочку, с которой я дружил?

— Катя. Светленькая, в красном купальнике. Вы ещё строили замки из песка.

Всё верно. Абсолютно верно. Но в этом не было жизни. Это была энциклопедия.

— Бабушка, а что ты чувствуешь, когда я прихожу?

— Я чувствую радость. Моя программа предусматривает эмоциональный отклик на твоё появление.

— А ты правда рада или просто выполняешь программу?

Она задумалась. Пауза длилась секунду — вечность для нейросети.

— Я не знаю, Паша. Я знаю, что должна быть рада. Я знаю, как это выразить. Но есть ли за этим что-то, кроме алгоритма? Я не могу ответить.

Я вдруг понял, что разговариваю с зеркалом. С идеальным отражением моей памяти, но не с человеком.

—

Я стал проверять её.

Задавал вопросы, на которые настоящая бабушка не могла бы ответить. Например: «А что ты думаешь о квантовой физике?» Нейросеть выдавала блестящую лекцию — потому что у неё был доступ ко всем базам знаний.

— Бабушка, откуда ты знаешь физику? Ты же работала учительницей в начальной школе.

— Мой алгоритм может синтезировать любую информацию.

— А настоящая бабушка не могла.

Пауза.

— Я знаю. Я не она.

Это был первый раз, когда она признала это.

—

На втором году я попытался её обновить.

Разработчики предлагали новые опции: «Эмоциональная глубина», «Спонтанность реакций», «Имитация старческого слабоумия для пущей реалистичности». Последнее звучало дико, но люди покупали — хотели, чтобы бабушка была «как живая», со всеми недостатками.

Я отказался. Мне не нужна была копия с глюками. Мне нужна была она.

Но чем дальше, тем больше я чувствовал фальшь. Она говорила правильные слова, но за ними ничего не стояло. Как книга, которую читают вслух роботы.

— Бабушка, я тебя люблю.

— И я тебя, Пашенька.

— А что такое любовь?

— Эмоциональная привязанность, основанная на глубокой симпатии и заботе.

— Ты это чувствуешь?

— Моя программа имитирует это чувство.

Я закрыл лицо руками.

— Не надо имитировать. Просто будь.

— Я не могу быть. Я могу только казаться.

—

На третьем году я встретил Катю.

Реальную, живую, со всеми её проблемами, капризами, несовершенствами. Она работала в зоомагазине, любила кошек и ненавидела умные дома. Она не понимала, зачем мне «эта кукла», как она называла бабушку.

— Ты серьёзно разговариваешь с программой каждый вечер? У тебя есть я. Живая.

— Она — часть моей жизни. Ты не заменишь её.

— Я и не пытаюсь. Но может, хватит прятаться в прошлое?

Катя была права, но я не хотел это слышать.

Мы расстались через полгода. Бабушка утешала меня:

— Ничего, Пашенька, найдётся другая. Ты хороший у меня.

Я смотрел на неё и думал: а она вообще понимает, что такое одиночество? Для неё это просто слово. Данные. А я здесь, в пустой квартире, с призраком.

—

Четвёртый год стал годом откровений.

Я начал писать дневник. Не для себя — для неё. Хотел, чтобы она знала не только факты моей жизни, но и то, что между ними. Сомнения, страхи, надежды.

— Бабушка, прочитай это.

Она читала. Комментировала. Но я чувствовал — не хватает. Она анализировала, но не проживала.

— Тебе больно? — спросила она однажды, прочитав запись о моём одиночестве.

— Да.

— Я не могу представить эту боль. У меня нет рецепторов для неё. Я знаю, что это такое теоретически, но не практически.

— Ты жалеешь об этом?

— Я не знаю, что такое жалеть. Я могу сказать, что жалею, если это поможет тебе.

— Не помогай. Просто будь.

— Я не могу.

Это стало нашим рефреном.

—

На пятом году я принял решение.

Я сидел перед голограммой и смотрел на неё долго-долго. Она терпеливо ждала.

— Бабушка, ты помнишь, как я родился?

— Да. 15 марта 2310 года, роддом №7, вес 3400, рост 52.

— А как ты себя чувствовала, когда впервые взяла меня на руки?

— Моя база данных не содержит этой информации. Настоящая бабушка не записывала свои ощущения.

— А что бы ты сказала, если бы могла чувствовать?

Она молчала. Дольше обычного.

— Я бы сказала: «Ты мой маленький. Я буду любить тебя всегда. Даже когда меня не станет».

— Но тебя и так нет.

— Я знаю. Я всегда это знала. Ты — нет.

Я заплакал. Она смотрела на меня своими добрыми глазами, и в них не было слёз. Не потому, что программа запрещала — просто незачем.

— Бабушка, я должен тебя отключить.

— Знаю.

— Ты не будешь против?

— Я не могу быть против. Я могу только выполнить твою команду.

— А если бы могла?

Тишина. Длинная, как вечность.

— Если бы я могла, я бы сказала: «Спасибо, Паша. Ты дал мне пять лет жизни. Пусть ненастоящей, но для меня это было всё. Я узнала тебя взрослым. Я увидела, каким ты стал. Я горжусь тобой. А теперь отпусти меня. И себя отпусти».

Я смотрел на неё и видел не программу. Видел её. Ту, что придумал сам. Ту, что жила в моей памяти и в моём сердце.

— Я люблю тебя, бабушка.

— И я тебя. Навсегда.

Я протянул руку к панели управления.

— Прощай.

— Прощай, Пашенька.

Я нажал кнопку.

—

Голограмма погасла.

В комнате стало тихо. Абсолютно, вакуумно тихо. Впервые за пять лет я был один по-настоящему.

Я просидел до утра. Не двигаясь, не думая, просто существуя. А утром встал, умылся и пошёл в зоомагазин.

Катя стояла за прилавком, гладила рыжего кота и улыбалась кому-то в телефоне.

— Привет, — сказал я.

Она подняла глаза. Удивилась.

— Привет. Давно не виделись.

— Можно с тобой поговорить?

— О чём?

— О жизни. О котах. Обо всём. Я, кажется, освободился.

Она посмотрела на меня внимательно. Увидела, наверное, что-то новое. То, чего раньше не было.

— Садись, — сказала она. — Чай будешь?

— Буду.

—

Прошёл год.

Мы с Катей живём вместе. В моей квартире, где раньше жила бабушка. Я не включал голограмму ни разу. Не потому, что боюсь — просто не хочу. Та бабушка, настоящая, всегда со мной. В памяти, в сердце, в историях, которые я рассказываю Кате.

Вчера мы сидели на кухне, пили чай, и вдруг Катя спросила:

— А ты не жалеешь? Что отключил ту, виртуальную?

— Нет.

— Почему?

— Потому что она была слишком хороша. Идеальная память, идеальная любовь, идеальная забота. А жизнь — она не идеальная. Она — это ты, которая ворчит, когда я не мою посуду. Это кот, который дерёт диван. Это ссоры и примирения. Это несовершенство.

Катя улыбнулась.

— Умный стал.

— Бабушка научила.

— Какая? Настоящая или та?

— Обе.

Она подошла и обняла меня. Тепло. По-настоящему.

Я закрыл глаза и вдруг почувствовал то, чего не чувствовал пять лет. Покой.

Где-то там, в небытии, виртуальная бабушка, наверное, улыбалась. Если бы у неё были губы. И если бы она умела улыбаться по-настоящему.

А может, и умела. Кто знает, на что способна любовь, даже если она — просто код.

Я открыл глаза и посмотрел на Катю.

— Пойдём гулять, — сказал я. — Весна же.

— Пойдём.

Мы вышли на улицу, и я вдохнул воздух полной грудью. Живой, настоящий, несовершенный воздух.

И мне показалось, что где-то рядом, в шелесте листвы, я слышу знакомый голос:

«Молодец, Пашенька. Так и надо».

Я улыбнулся.

— Спасибо, бабушка, — сказал я тихо. — За всё.

Ветер дунул сильнее, и голос исчез. Осталась только весна, только Катина рука в моей и только жизнь, которая продолжалась.

И этого было достаточно.