Читать книгу Сестренка - Ар'лан ис'Дрекхэм - Страница 6

Пятеро внуков – это целый мир. Разные характеры, разные голоса, разные судьбы, которые только начинались. И моя сестра была тем солнцем, вокруг которого вращалась вся эта маленькая вселенная. Наш общий свет.

Я часто думаю о том, как ей это удавалось. Ведь мы все такие разные. Я, Серега, старший и потому, наверное, самый требовательный к вниманию. Зарина, первая внучка, серьезная и глубокая, с бабушкиным взглядом исподлобья. Гарик, вечный двигатель, вечно с разбитыми коленями и горящими глазами. Лера, тихая и задумчивая, которая могла часами сидеть и рассматривать облака. И Карина, наша малышка, которая появилась, когда все уже почти выросли, и стала всеобщей любимицей.

Сестра умела быть разной с каждым. Со мной она была строгой, но справедливой. Когда я в свои шесть лет ревел от обиды на весь мир, она не сюсюкала, а садилась рядом и говорила: «Ты же мужчина, Сережа. Мужчины тоже плачут, но они знают, что потом надо идти дальше». И я вытирал слезы и шел дальше. Потому что она сказала.

С Зариной у них был свой мир. Зарина могла подойти к ней с вопросом, от которого у любого взрослого пошла бы кругом голова. «А почему небо синее? А куда уходит солнце ночью? А бабуля умрет когда-нибудь?» И сестра не отмахивалась, не говорила «вырастешь – узнаешь». Она искала слова, чтобы объяснить сложное просто, чтобы не обмануть, но и не испугать. Она говорила: «Небо синее, потому что оно отражает море, где живут души тех, кого мы любим. А солнце уходит, чтобы дать отдохнуть земле. И мы все когда-нибудь уйдем, но сначала мы будем рядом очень-очень долго». И Зарина кивала и успокаивалась. Потому что это были правильные слова.

Гарику нужны были другие слова. Короткие, четкие, как команды. Но с теплом внутри. «Больно? Потерпи, я рядом. Ударили? А ты не дерись, ты словами умей. Словами больнее». Гарик не всегда понимал, как это – словами, но он верил сестре. И постепенно учился. Сначала говорил «отстань», потом «мне обидно», а потом «давай мириться». Это она его научила.

Лере она дарила тишину. Садилась рядом и молчала вместе с ней. А потом говорила: «Я знаю, что у тебя внутри целый мир. Ты не обязана всем его показывать. Но мне можешь показать». И Лера показывала. Доверяла свои секреты, свои рисунки, свои первые стихи. И сестра никогда не смеялась, никогда не рассказывала никому. Берегла.

А Карина… Карина была подарком. Когда она родилась, сестра уже работала воспитателем и знала о детях почти все. Но с Кариной она словно заново училась быть старшей сестрой. Она качала ее на руках и шептала: «Ты самая счастливая, маленькая. У тебя есть сразу все: и бабуля, и я, и Сережа, и Зарина, и Гарик, и Лера. Мы все тебя любим. Ты наша общая».

И Карина росла в этой любви, как в теплице. Она не знала, что такое одиночество, потому что рядом всегда были мы. Пятеро, которые когда-то сами были маленькими, а теперь нянчили ее, передавая тепло дальше, по цепочке.

**Но знаете, глядя на нее сейчас, такую светлую и теплую, никто бы не догадался, через что ей пришлось пройти. Никто бы не поверил, сколько боли вместило ее сердце.**

Я помню тот год, когда все рухнуло. Ей было всего двадцать с небольшим. Она только закончила педагогический, но даже не думала работать в садике. Она мечтала о другом. О семье, о детях, о своем доме. Она была влюблена, собиралась замуж. Строила планы, рисовала в голове счастливое будущее. А потом случилось то, что случается часто, но отчего не перестает быть больно. Предательство. Он ушел. Просто взял и ушел к другой, даже не объяснив толком. Разбил ее сердце вдребезги, как ту вазу, которую когда-то разбил я. Только вазу можно склеить, а сердце…

Она не плакала при нас. Ни разу. Только бабуля Надежда потом рассказывала, как по ночам из ее комнаты доносились тихие-тихие всхлипы. Она запиралась в ванной и включала воду, чтобы мы не слышали. А утром выходила с улыбкой, заплетала Зарине косички, кормила Гарика кашей, читала Лере книжки. Держалась. Ради нас держалась.

А потом бабуля Зоя, наша прабабушка, ушла. Та самая, которая пережила войну, которая была стержнем всего нашего рода. Сестра очень любила ее. Бабуля Зоя была для нее примером силы и мудрости. И когда ее не стало, сестра словно надломилась внутри. Но опять не показала. Только глаза стали глубже, темнее, взрослее не по годам.

Следом ушел кто-то еще из близких. Я уже не помню точно, смерть тогда ходила за нами по пятам. Казалось, что мир решил проверить ее на прочность. Сломается или нет.

Она не сломалась.

Помню один вечер. Мы сидели на крыльце старого дома. Закат был красный-красный, как пожар. Сестра смотрела вдаль и молчала. Я подошел, сел рядом. Мне было лет тринадцать, я уже многое понимал. Я спросил: «Как ты держишься?» Она повернулась ко мне, и я впервые увидел в ее глазах слезы. Не пролитые, а стоящие где-то глубоко, на самом дне. Она сказала: «Сережа, если я упаду, вы упадете следом. А мне нельзя, чтобы вы падали. Вы мои крылья».