Читать книгу Ветер, который не спрашивает - Ар'лан ис'Дрекхэм - Страница 2

Я научился не думать о нём. Это был осознанный, отточенный навык, как играть в гольф или читать квартальный отчёт, не вникая в суть цифр. Когда его образ — вихрастый, с усмешкой в полуприщуренных глазах — пытался всплыть где-то на периферии сознания, я включал внутреннего дворника. Раз — и чисто. Стекло моего мира снова становилось прозрачным, непроницаемым для теней.

Он умер весной. Хотя нет, это неточно. Он умер тогда, десять лет назад, в том гаражном кооперативе «Восход», когда позволил мне найти себя у последних тлеющих углей. А весной его просто похоронили. Я поставил на могиле камень, заказал гравировку, как он просил. «Запомни меня таким». Я исполнил просьбу. И снова включил дворника. Раз. И чисто.

Но дворник сломался сегодня утром. Ни с того ни с сего. Я стоял перед книжным шкафом в своём кабинете, выбирая папку, и мой взгляд зацепился за верхнюю полку. Туда, куда мы с Мари складываем то, что не имеет места в нашей жизни, но и выбросить рука не поднимается. Старые детские рисунки Артёма. Расколотая фарфоровая чашка, подаренная на свадьбу. И — его рюкзак.

Тот самый. Пятнистый от высохшей грязи, с выгоревшими до рыжины лямками. Я не помнил, как он там оказался. Должно быть, Мари убрала его после похорон, пока я был на работе. Аккуратно, без слов, как убирают вещи тяжело больного после отъезда в хоспис.

Я взял стремянку, снял рюкзак. Он был на удивление лёгким. Пахло. Пахло пылью, затхлостью запертого шкафа и — да, нет, это невозможно — слабым, угасшим отголоском дыма. Горного костра. Того самого.

Я расстегнул верхнюю пряжку. Внутри лежало немногое. Свёрнутая в трубочку пожелтевшая топографическая карта Кавказа. Зажигалка Zippo — моя теперь, с выгравированным компасом. Гладкий, отполированный временем и руками камень. И — блокнот.

Не новый, не купленный для записей. Тот самый, потрёпанный, в чёрном картонном переплёте, с уголками, стёртыми до войлока. «Moleskine» на полсотни страниц, как он говорил когда-то.

Я сел в кожаное кресло за своим идеально чистым столом. Положил блокнот перед собой. Он лежал на стеклянной столешнице как артефакт с другой планеты, как улика, которую не успели уничтожить.

На обложке, в левом верхнем углу, химическим карандашом было выведено неровно, с нажимом: «Для Лёхи. Если захочешь вспомнить. А если нет — сожги. Ничего страшного».

Я не хотел вспоминать. Я хотел, чтобы дворник работал. Но моя рука сама потянулась и открыла обложку.

Первая страница. Не нумерованная. Посередине, тем же карандашом, строфа:

«Прощай, беспечный и шальной,

Хранитель ветра и огня,

Тот, кто остался за стеной,

Чей след давно не для меня».

Почерк был знакомым и чужим одновременно — угловатый, рвущий бумагу, но в заглавных буквах была странная, вымученная каллиграфия, как будто он старался, как первоклассник. Я отвёл взгляд. За окном моего кабинета на двадцатом этаже плыли редкие облака. Внизу копошился город. Мой город. Мой склеп. Моя гармония.

Я перевернул страницу. Вторая была чистой. И третья. Я начал листать быстрее, с каким-то детским суеверным раздражением. Пусто. Пусто. Пусто. Может, он и правда был пуст? Может, это была его последняя жестокая шутка?

Но на самой середине тетради, там, где сгиб, страницы стали шершавыми от текста. Я открыл блокнот на этом месте.

И меня ударило.

Не содержанием. Не словами, которые были там написаны. Плотностью. Страницы были испещрены так, что почти не оставалось белого. Текст, написанный разными чернилами (синими, чёрными, фиолетовыми, а одна запись — вообще зелёным фломастером), шёл строчками, наискосок, поперёк, обтекал вклеенные фотографии и билеты, прерывался схематичными зарисовками гор, лиц, странных знаков. Здесь было всё: цифры, списки, стихи, обрывки диалогов, координаты, названия книг, ругательства, молитвы на непонятном языке. Это не был дневник. Это было поле боя. Поле боя его сознания с бесконечностью дороги, одиночества, памяти.

Я попытался прочесть первую попавшуюся строчку, написанную синими чернилами по самому краю:

«…и тогда я понял, что свобода — это когда тебе нечего терять, потому что ты и так уже ничто. И это не страшно. Это — тишина».

Я отодвинул блокнот, как отодвигают что-то горячее. Голова закружилась. Я вдруг отчётливо, до тошноты, ощутил ту самую тишину. Не тишину покоя. Тишину пустоты, в которую он смотрел каждый день. Тишину, которую я так старательно заглушал гулом кондиционера, щелчком клавиатуры, голосом жены, вопросами сына.

Я закрыл глаза. И тут дворник сломался окончательно. Образ не просто всплыл. Он материализовался. Не тот молодой дерзкий зверь с Кавказа. А тот, последний. Сидящий на холодном бетоне гаража, прислонившись к стене, смотрящий на костёр, который был меньше ладони. Его профиль в свете углей. Его спокойное, абсолютно принятое лицо. И его слова, которые я слышал не ушами, а всем телом: «Я выбрал свою берлогу, Лёха. А ты — свою. Ничего страшного».

Я открыл глаза. Блокнот лежал передо мной. Зажигалка. Камень.

И я понял, что сейчас совершу поступок. Либо я закрою эту тетрадь, верну её на верхнюю полку и больше никогда не вспомню. Либо я открою её на первой исписанной странице и начну читать. Навсегда.

Солнечный луч, пробившийся сквозь облака, упал на стеклянный стол, ослепительно отразился от поверхности и зажёг золотым бликом гравировку на зажигалке — стрелку компаса.

Я потянулся к блокноту. Не чтобы читать. Просто положил на него ладонь. Шершавая картонная обложка. Тепло от солнца. Тишина в кабинете. И где-то очень глубоко, под слоями лет, договоров, обязательств и страха, шевельнулось что-то старое и почти забытое.

Что-то, что когда-то умело задавать всего один вопрос. Всего три слова.

Я вздохнул. Перевернул страницу. Начал читать.

Слова понесли меня. Не в прошлое. В параллельный мир, который существовал всё это время. Мир, где ветер не спрашивает, куда дуть.