Читать книгу Ветер, который не спрашивает - Ар'лан ис'Дрекхэм - Страница 3

Первая запись в блокноте датирована не числом. Там стояло: «После бабы Нины». И ниже, уже другим, более размашистым нервным почерком:

Говорят, дом там, где тебя ждут. Значит, у меня его никогда не было. Баба ждала не меня. Она ждала кого-то другого. Сына, который не вернулся. Мужа, который сгорел в шахте. Меня она просто терпела. Как терпят кошку, которая приблудилась и осталась ночевать на кухне. Кормят, но не пускают в комнату.

Теперь и кухни нет.

Она умерла тихо, во сне. Сердце. Он нашёл её утром, когда зашёл в её комнату с чаем. Она лежала на спине, руки аккуратно сложены на одеяле, лицо спокойное, почти умиротворённое. На тумбочке — очки, молитвослов, фотография молодого мужчины в солдатской форме. Не его отца. Того самого сына.

Сева не закричал. Он постоял в дверях, потом поставил чашку на пол, подошёл, потрогал её руку. Холодную, восковую. Он ждал чего-то — боли, страха, паники. Но внутри была только густая тяжёлая тишина. Та самая, о которой он напишет годы спустя.

Потом были дни, слипшиеся в одно серое пятно. Приезд соцработницы, звонки в ритуальные службы, которые говорили с ним свысока, потому что ему было семнадцать и у него не было денег. Соседки, плакавшие на кухне и бросавшие на него странные виноватые взгляды. Похороны за счёт государства на дальнем участке кладбища. Горсть земли на гроб. И снова тишина.

Он вернулся в квартиру. Однокомнатная «хрущёвка» на пятом этаже. Панельные стены, пропахшие десятилетиями луком, лавандой и старостью. Он обошёл все комнаты — точнее, одну комнату, кухню, ванну. Каждый предмет кричал о её отсутствии. Вязаные салфетки на спинке кресла. Занавески в цветочек. Баночки с лекарствами в тумбе. Он был чужаком в этом музее чужой законченной жизни.

На третий день пришли родственники. Не его. Её. Двоюродная племянница с мужем, здоровенным мужиком в кожанке. Они вошли без стука.

— Мы тут посмотрим, что к чему, — сказала женщина, оглядывая квартиру оценивающим взглядом барахольщицы. — Бабуля, царство ей небесное, говорила, что после неё всё нам.

— Она ничего мне не говорила, — тихо сказал Сева. Он стоял посреди комнаты, чувствуя, как пол уходит из-под ног.

— А ты кто такой? — нахмурился мужик. — Приёмыш какой-то? Прописки-то у тебя тут нету.

Прописки не было. Баба Нина так и не оформила опеку до конца. Он был для неё полупризраком — накормленным, одетым, но юридически не существующим.

— Я живу здесь, — сказал Сева, и голос его прозвучал слабо, по-детски.

— Жил, — поправил мужик. — Теперь не живёшь. Ключи давай. И чтобы завтра твоих вещей тут не было. Понял?

Женщина уже рылась в комоде, доставая какие-то бумаги. Сева смотрел на них, и впервые за эти дни в тишине что-то ёкнуло. Не гнев. Не обида. Щелчок. Как отщёлкивается внутренний замок. Последний.

Он не стал спорить. Не стал кричать. Он просто развернулся, прошёл в свою нишу за занавеской, где стояла его раскладушка и ящик с вещами. Собрал всё в старый армейский вещмешок: две пары джинсов, три футболки, свитер, тетради, кассетный плеер, пачку сигарет «Прима», которые он крал у бабы Нины, пока она не видела. Всё его имущество поместилось в один мешок.

Когда он вышел с ним в комнату, мужик усмехнулся:

— Быстро ты. Молодец. Нечего тут шляться.

Сева посмотрел на него. Потом на женщину, которая уже пересчитывала столовое серебро. Он хотел сказать что-то колкое, страшное. Но слова не пришли. Вместо них пришло странное, почти физическое ощущение лёгкости. Как будто с него сняли гирю, которую он таскал, сам того не замечая.

Он вышел из квартиры, не закрыв дверь. Спустился по лестнице, пахнущей кошачьей мочой и жареным. Вышел на улицу. Был конец сентября. Холодный ветер, первые жёлтые листья. Он стоял на асфальте перед пятиэтажкой, с вещмешком за плечом, и не знал, куда идти.

Домов было много. Окна горели жёлтыми квадратами. В каждом — своя жизнь, свои правила, своя баба Нина, которая терпит или не терпит. Он был свободен. Совершенно, абсолютно свободен. И от этой свободы сводило живот.

Он пошёл. Просто пошёл вперёд, без направления. Ноги сами понесли его через дворы, мимо гаражей, к железнодорожным путям. Там, в сумерках, стояли товарные составы, лязгая буферами. Запах солярки, металла, угля. Запах дороги. Запах ухода.

Он забрался на отцеп и сел на холодный металл, свесив ноги. Закурил. Дрожь от холода и адреналина проходила. Внутри та самая тишина начала заполняться новым звуком — гулом пустоты, которая ждала, чтобы её наполнили.

Он достал из мешка тетрадь в чёрной обложке. Купленную на последние деньги на подарок учительнице литературы (он так и не подарил). Вытащил химический карандаш. На первой странице, после даты «После бабы Нины», он написал, медленно, выводя буквы:

«Дом — это не место. Дом — это направление. Пока ты движешься — ты дома. Остановился — ты нигде. Сегодня я двинулся. Куда — не знаю. Главное — не остановиться. Никогда.»

Он закрыл тетрадь, сунул обратно в мешок. Поезд дёрнулся, набирая ход. Ветром в лицо ударило холодом и обещанием. Он не оглянулся на уходящие в темноту огни своего района. Он смотрел вперёд, в чёрный туннель ночи, где мерцали редкие сигнальные огни.

И впервые за много лет он почувствовал не страх. Облегчение.

Он нашёл свой дом. Он был в движении. В бегстве. В этом гуле колёс под собой и бесконечных рельсах, уходящих в никуда. Это было ненадёжно, холодно и страшно. Но это было честно. Никто не ждал. Никто не терпел. Он был здесь один. И это было его единственное, неоспоримое право.

Поезд набрал скорость, увозя его от прошлого, которое никогда не было своим, в будущее, которое было просто пустым пространством перед ним. Он закурил ещё одну сигарету, прикрыл глаза от ветра и улыбнулся. Криво, по-мальчишески. Но улыбнулся.

Запись в блокноте (ниже первой):

«Первый урок свободы: она не начинается с „да“. Она начинается с „нет“. Нет — этому дому. Нет — этим людям. Нет — этой жизни. И когда ты сказал все „нет“, которые мог, остаётся только ветер в лицо и рельсы под ногами. И это — твоё первое и последнее „да“.»

Алексей отрывается от страницы. Он сидит в своём кресле, но видит не кабинет. Он видит того семнадцатилетнего пацана на отцепе. Не того, позже, уверенного в себе Сева-учителя. А этого — напуганного, ошалевшего, но уже сделавшего свой главный выбор.

Он думает о своём семнадцатилетии. У него тогда умерла мать. Но у него остался отец. Осталась общага, потом институт. Осталась сеть — хлипкая, ненадёжная, но сеть. Она держала его, не давала упасть в эту бездну. А у Севы — не было ничего. Только ветер и рельсы.

«Нет — этой жизни», — читает Алексей про себя. И понимает, что сам он никогда не говорил «нет». Он говорил «да». Да, я буду учиться. Да, я буду работать. Да, я останусь. Его жизнь построена на цепочке согласий. А жизнь Севы — на одном главном отказе.

Он закрывает блокнот, подходит к окну. Глядит на ночной город, на огни офисов, где люди, как он, говорят «да». И вдруг ловит себя на мысли: а что, если все эти «да» — просто более сложная, замаскированная форма того же самого «нет»? «Нет» — риску, «нет» — неизвестности, «нет» — себе тому, кто мог бы быть другим?

Он открывает блокнот снова. Читает последнюю строчку: «…твоё первое и последнее „да“». И впервые за долгие годы задаёт себе вопрос, на который нет ответа в его квартальных отчётах:

— А кому или чему я вообще говорил своё «да»?