Читать книгу Мама, я не могу остановиться. Вопросы из дома, где зависимость уже говорит за человека - Ар'лан ис'Дрекхэм - Страница 7

Тогда

Я не отвечаю на этот вопрос по-настоящему. Я злюсь, говорю, что ты опять начинаешь, что я и так всё понимаю, что ты только делаешь хуже. Обещаю, что это в последний раз. Говорю, что сам разберусь, что мне просто нужно немного времени, что ты всё преувеличиваешь.

Замолкаю, вру, говорю ровно то, что сейчас нужно, чтобы этот разговор закончился.

Для тебя это просто, а для меня уже давно нет. Ты смотришь на это как на действие: будто я сейчас что-то делаю, а потом могу перестать. Для тебя это выглядит так: взял и употребил, не взял и не употребил, и где-то между этим должен находиться мой выбор. У меня уже нет этого простого места внутри. Нет точки, из которой можно просто взять и остановиться.

Есть тяга, ложь, стыд, раздражение, короткие обещания, ненависть к себе, желание, чтобы все отстали, и постоянное чувство, что сейчас надо как-то дожить до следующего часа. Ты спрашиваешь меня так, будто я ещё нахожусь в ясности. А я уже нет.

Я и сам думаю, что могу остановиться. Иногда думаю, что даже хочу этого. Особенно после скандала, после слёз, после больницы, после страха. Когда мне очень плохо физически, я сильнее всего хочу просто жить. В такие моменты мне тоже кажется, что вот теперь всё, предел, дальше невозможно. Но это не решение. Это перегрузка. Она проходит. Всё остальное остаётся.

Если убрать все слова, ответ здесь один: отстань от меня и не трогай то, на чём я сейчас держусь. Только я сам не могу сказать это так прямо.

Я говорю всё что угодно, лишь бы не это.

Сейчас

В этом вопросе не попытка воспитать, а предел. Мать спрашивает так не потому, что нашла неудачные слова. Она спрашивает так, когда другие слова уже кончились, когда всё, что можно было сказать мягче, спокойнее, умнее, давно сказано и не дало ничего.

Здесь уже нет веры в разговор как в способ что-то решить. Только страх, усталость и последняя надежда, что сын всё ещё где-то там и до него ещё можно дотянуться.

Поздняя зависимость отвечает не из места, где человек может признать правду. Она отвечает из защиты, злости, стыда, из той внутренней сцепки, где разрушение давно стало способом держаться. Поэтому вопрос попадает не туда, куда его направляют. Мать обращается к сыну, а за него уже говорит зависимость.

Отсюда и всё остальное: ложь, обещания, раздражение, молчание, клятвы, нападение в ответ. Со стороны это выглядит как бессовестность, слабость, наглость, равнодушие. Изнутри это единственный способ не рассыпаться прямо сейчас.

На такой вопрос никогда не отвечают по-настоящему. Не потому, что ответ слишком сложный, но честный ответ разрушил бы слишком многое сразу. Пришлось бы сказать: я не могу отпустить то, что меня убивает, потому что именно этим я сейчас и держусь.

Мать этого не слышит не потому, что не умеет слушать. Сын не говорит этого не потому, что ему не хватает слов. Дом уже живёт внутри реальности, где любовь продолжает обращаться к человеку, а отвечает ей то, что давно заняло его место.