Читать книгу Мама, я не могу остановиться. Вопросы из дома, где зависимость уже говорит за человека - Ар'лан ис'Дрекхэм - Страница 8

Тогда

Да понимаю я. Ты как будто думаешь, что если скажешь это ещё раз, я вдруг увижу что-то, чего до этого не видел. Вижу. Вижу, как выгляжу. Вижу, что происходит с телом, с лицом, со сном, с деньгами, с головой. Вижу твоё состояние, слышу твой голос, замечаю, как дома уже все живут вокруг этого. Просто ты принимаешь это за понимание, после которого человек должен остановиться. У меня так не работает.

Это вообще всё идёт кусками. В какой-то момент мне правда страшно. Я смотрю на себя и думаю: край. Мне плохо, меня трясёт, мне противно от самого себя, я хочу, чтобы это кончилось. В этот момент я действительно понимаю. Может быть, даже сильнее, чем ты думаешь. Только это понимание ничего не держит. Оно не становится опорой. Не превращается в решение. Оно просто накрывает, а потом отходит.

А дальше снова начинается то, с чем я уже живу изо дня в день. Тяга, раздражение, пустота, ощущение, что внутри всё стёрто и надо хоть как-то собрать себя обратно. И на этом фоне твоё «ты понимаешь?» звучит так, будто между пониманием и остановкой есть прямая дорога. А её нет. По крайней мере у меня — нет.

Я отвечаю резко, зло, с раздражением. Или говорю: да, понимаю. Или вообще отворачиваюсь и молчу. Не потому, что мне нечего ответить. Потому, что честный ответ выглядел бы слишком жалко. Он был бы про то, что я всё вижу, но это меня уже не останавливает. Что я понимаю ровно до того момента, пока мне снова не становится невыносимо быть в себе.

И это то, чего я не хочу произносить вслух. Ни тебе, ни себе.

Сейчас

Мать пытается вернуть связь между человеком и его разрушением. Она видит, что сыну плохо, что он меняется, сыпется, теряет себя, и всё ещё надеется, что между этим зрением и его поступками можно провести прямую линию. Если он действительно понимает, что делает с собой, значит, должен хотя бы остановиться, испугаться, отшатнуться, начать спасать себя.

Но зависимость не рушится от понимания. Она очень долго живёт рядом с ним. Человек может видеть всё, что с ним происходит, ужасаться этому, обещать себе прекратить, ненавидеть себя за слабость и через короткое время снова делать то же самое. Понимание и действие в этой точке уже не связаны так, как это выглядит со стороны.

Поэтому этот вопрос так мучителен для матери. Она видит признаки понимания и принимает их за начало выхода: стыд, слёзы, страх, обещания, испуг за жизнь. Кажется, что вот здесь человек должен развернуться. А он разворачивается ненадолго, ровно настолько, насколько хватает боли, после чего снова возвращается туда, от чего хотел уйти.

Если ответить честно, пришлось бы признать слишком многое сразу: да, я вижу, что разрушаю себя, да, мне страшно, да, мне плохо, и всё это всё равно не помогает мне остановиться. Для матери это звучало бы как приговор. Для сына тоже. Проще сорваться в раздражение, в резкость, в молчание или в короткое «понимаю», которое ничего не меняет.

В этом вопросе нет ошибки. Он настоящий. Просто задаётся в той точке, где человеку уже недостаточно понимать, что он делает с собой. Он давно это знает. Этого больше не хватает.