Читать книгу Люди живут семьями - Ар'лан ис'Дрекхэм - Страница 11

Как ушел Савелий в отряд по весне, так и не появлялся. Изредка к Тимофею наведывалась Люба, сообщала партизанские новости. Ксюша знала, что Савелий жив, здоров, и тем была довольна. Хоть и нету дома мужа, а все – рядом, в своих лесах, со своими людьми. Про себя же держала надежду, что вот обживется он в отряде и наведается домой. И хотелось Ксюше, чтобы наведался муж, и страх ее брал: а ну как на немцев напорется. Позавчера они расстреляли в Липовке двух учительниц. Говорят, за связь с партизанами. Тимофей с батей о чем-то шепчутся втайне от Ксюши, Маковского поминают. Ох, накличут беду! И куда они лезут, калека да старик? У Тимофея, кажись, с детдомом хлопот хватает, так нет же… Это они хорошо придумали – детдом. Теперь вся малышня только там и пропадает. Все лучше, нежели собакам хвосты крутить. Артемка руки развязал: накормит его Ксюша с утра и спокойна, под присмотром Тимофея в болото не залезет. Сегодня остался дома, помогает деду ставить колья под помидоры. Вот прихвостень, нигде без него не управишься. И не балует его дед, а все равно тянется к нему больше, чем к матери.

Нарезала Ксюша ботвы свинье, распрямила замлевшую спину. Солнце за полями садилось большое и красное, как переспелый помидор. Тишина над Метелицей непривычная. Петух Боец прошелся хозяйственно по двору, подозвал кур гортанным коканьем и направился в огород. Ксюша по привычке замахала руками, повернула их обратно и затворила калитку в сад. В соседнем дворе забренчали ведра, тявкнул Валет ни с того ни с сего – то ли горло прочистил, то ли блохи закусали – и вдруг с лаем кинулся к воротам.

– Валет, на место! – крикнула Ксюша.

Калитка настежь распахнулась, и во двор ввалились два немца с переводчиком в штатской одежде. Третьего немца Ксюша заметила на улице, у воза.

Немцы остановились посередине двора, оглядывая хату и гумно. Ксюша молча направилась в сенцы. Принесла нечистая! И недели не прошло, как собирали продукты, теперь опять. У Ксюши было десятка два яиц – берегла, чтобы выменять на кусок вельвета да пошить Артемке штаны. Зима на носу, а хлопец вконец обносился. Сказать, что нету – без толку. И боязно. Немцы-то могут повернуть и уйти, но могут и проверить. И не дай бог обманешь – изобьют до полусмерти.

Вынесла Ксюша десяток яиц в решете, протянула немцу, Что же, не догадалась прихоронить – отдавай да запоминай на будущее.

Немец заглянул в решето и сказал:

– Гут, матка. Гут.

Он передал решето второму и с нахальной улыбкой уставился на Ксюшу. И тут она заметила, физически ощутила, как его взгляд скользит по ее телу сверху вниз. Мурашки пробежали по ее спине, в горле перехватило. Ни неловкости, ни стыда не испытывала Ксюша – один страх.

– Матка – гут! – Немец совсем по-русски поднял кверху большой палец, рассмеялся и повернул со двора.

Ксюша обессиленно опустилась на крыльцо. «Неужто и до этого дойдет?» – подумала она, холодея от страха. Представила себя стоящей перед немцем минуту назад: черные густые волосы свисают на плечи локонами, чистое лицо, чуть вытянутое книзу, ситцевое платье с вырезом на груди облегает все ее гибкое тело, босые полные ноги…

Дед Антип стоял у плетня, Артемка – рядом, смешно разинул рот и глядел на мать. Ксюше вдруг стало стыдно, как будто она сделала что-то недоброе.

– Вот… опять за яйцами, – сказала она неловко, поспешно встала и пошла в хату.

* * *

Полчаса погодя с улицы донеслась стрельба. Ксюша опрометью вылетела во двор. Дед Антип и Артемка подбегали уже к плетню.

– Чего там, батя? – спросила Ксюша испуганно.

– Не знаю. Погодь…

Они прислушались. На краю деревни раздались две очереди из автомата, и все стихло. Обождав немного, дед высунулся на улицу, за ним – Ксюша. У соседнего двора стояла Полина и глядела в ту сторону, откуда слышалась стрельба. Люди один за другим показывались у своих хат, переглядывались, ничего не понимая. Пыхтя и ворча что-то себе под нос, проскакал по улице аршинными шагами полицай Левон, метрах в двадцати позади него семенил староста Павленко.

– Чтой-то, Ксюша? – спросила Полина.

– Не знаю…

– Пошли глянем, а?

Ксюша постояла в нерешительности, потом махнула рукой:

– Пригляди, батя, за Артемкой.

– И я! И я! – закричал Артемка, подбегая к матери, но дед прицыкнул строго и взял его за руку.

У второй хаты от края деревни толпилось человек двадцать любопытных. Они глухо переговаривались, косясь на полицая Левона и старосту. Левон кидался на сельчан с красными глазами и выкрикивал:

– У кого ховались? Где были?

Сельчане пожимали плечами, отводили в сторону взгляды и помалу отступали к плетню. Густое багровое солнце повисло над лесом, готовое вот-вот погрузиться в него. На шляху стоял воз, запряженный конь переступал с ноги на ногу и пригибал голову от бьющих в глаза солнечных лучей.

– Где переводчик? – кричал Левон.

– Утек, наверно, – отозвался Лазарь.

– Что-о?! – Левон кинулся к Лазарю, но, поняв, что от этого балаболки проку мало, повернулся к старосте.

– Надо собчить, Гаврило Кондратьевич. Надо собчить, – суетился полицай.

Гаврилка стоял растерянный и перепуганный, только часто хлопал ресницами, поблескивая круглыми, как гривенники, глазами, и тяжело вздыхал.

Левон опять кинулся к мужикам и бабам, задавая все тот же вопрос: «Где ховались?» У кого скрывались партизаны, когда они пришли в деревню, и долго ли были здесь, никто ничего не знал. Знали, что было их четверо, ночевали они в Метелице. То ли немцы, сборщики продуктов, напоролись на партизан, то ли наши – на немцев, только после короткой стычки остались лежать один партизан в солдатской форме, видать, из окруженцев, и трое немцев посередине шляха. Переводчик же успел удрать.

Партизан лежал на бурой траве, склонив голову на вытянутую вперед руку, и казалось, спал. Видно, перед смертью он успел еще сделать несколько шагов и опустился без сил у плетня. Он лежал на боку, и Ксюша видела мужское лицо с бугристыми скулами, плотно сомкнутыми губами. Партизану не больше тридцати. Столько же и ее Савелию. Ксюша никогда не видела убитого человека, думала, что он такой же, как и умерший от болезни или по старости, – один ведь конец. Но этот не походил на мертвого. Может, потому, что молодой? Так была она на похоронах молодых и даже детей. Ничего подобного. Отличался чем-то убитый от умершего. А чем, она не знала. Ксюша помнит, как хоронили молодого хлопца, свалившегося с крыши и разбившего голову о ребро рельса. Но даже он не походил на этого партизана. Тот – разбился, этого – убили. И чувства иные испытывала Ксюша к убитому: не просто жалость и покорность перед судьбой, а что-то похожее на досаду, злость и обиду…

На шляху, метрах в пяти один от другого, лежали трое немцев. В одном из них Ксюша признала солдата, скалившего зубы во дворе, когда она выносила яйца. Он лежал в серой пыли, вцепившись пальцами в землю, словно хотел уползти со шляха и не мог оторваться от широкого красного пятна у груди. Немец тоже не походил на умершего, но ни капли жалости не было в Ксюше. И злости не было. Во дворе он был для нее ни чем больше, как врагом, фашистом. И она тогда ненавидела его и страшно напугалась, заметив нахальный взгляд. Теперь не боялась. Но ей почему-то стало стыдно. Убитый немец и сейчас был для нее тем же врагом, фашистом, но Ксюша увидела в нем и мужика. Здорового, жирного, нахального мужика.

Она взглянула еще раз на красное пятно в пыли, повела плечами, как в ознобе, и отвернулась. Сельчане помалу расходились.

– Чтоб нихто никуда из деревни! – приказал Левон напоследок. – Надумает какой – всю семью порешу!

Спать в Метелице ложатся рано, но в этот вечер допоздна шушукались бабы у колодцев, у дворов.

– Ой, штой-то будет! Штой-то будет! – охали бабы, качая головами.

– Хрен им в печенку! – ворчал дед Антип. – Погодь, еще накостыляют!

* * *

А назавтра ни свет ни заря запричитали бабы, заревела детвора, беготней и криками наполнилась Метелица. Всех сельчан, здоровых и хворых, стариков и детей, согнали в центр деревни на площадь перед школой. В тесной толпе перепуганно шептались, рассказывали о расстреле семьи Кондратовичей. У них ночевали партизаны, в пятом от края деревни дворе. Стычка же с немцами случилась в другом месте, и Кондратовичи были уверены, что никто не узнает о ночлеге. Нашлась черная душа, шепнула полицаю, по всему видать, уже ночью. То ли мстили Кондратовичам за какие-то старые дела, то ли кто-то выслуживался перед полицаем. Охали в толпе, удивлялись, до какой же грязи дополз слизняк тот, коли стал выслуживаться перед холуем! Кондратовичей – деда Николу, среднюю дочку его и тринадцатилетнего внука Леньку – вывели на улицу и расстреляли в упор тут же, напротив хаты.

Первый расстрел в Метелице, словно столбняком, парализовал сельчан. Все знали, слышали о расстрелах, но это было хоть и близко, в соседних деревнях, только не у них. Теперь же они почувствовали «хозяйскую» лапу на своем горле и впервые по-настоящему поняли весь ужас оккупации.

Ксюша видела растерянные лица сельчан, слышала тяжкие вздохи и все крепче прижимала к себе Артемку, который не выспался, капризничал и просился на руки. Обширное семейство Гаврилки и родня полицаев стояли отдельно от общей толпы, у дощатого забора школы. У входа остановилась «легковушка» и несколько мотоциклов. Комендант Штубе и вчерашний переводчик поднялись на крыльцо, староста, полицаи во главе с Левоном и несколько солдат, вооруженных автоматами, разместились по бокам, у завалинки.

Комендант что-то сказал переводчику, тот поднял руку, требуя тишины, и объявил:

– Сейчас будет говорить комендант герр капитан Штубе!

Все притихли. Штубе пожевал сочными губами, медленно оглядел толпу и заговорил по-немецки, слегка кивая головой при каждом слове. Только он закончил, вперед выступил переводчик:

– До сих пор я считал вашу деревню спокойной. Я думал, что в ней живут разумные люди. Но я ошибся.

Переводчик умолк, быстро повернулся к Штубе, заглядывая ему в рот. Штубе кивнул утвердительно и продолжал, громко выговаривая каждое слово.

Солнце только что выглянуло из-за крыш и осветило школьное крыльцо. Комендант стоял, заложив руки за спину, спокойный и строгий. Его красивое лицо не было ни злым, ни добрым. Глаза как-то нехотя оглядывали толпу; казалось, комендант не выспался, хочет поскорее покончить с неприятным делом и укатить восвояси. Ему было около сорока. Весь подтянутый, выхоленный, в мундире с иголочки, высокого роста, широкоплеч. Не походил он на немца в представлении Ксюши: ничего пугающего и противного в этом офицере не было.

«Так вот с кем путается Полина, – подумала Ксюша. – Неужто влюбилась? С нее станет. Но это же немец. Как бы там ни было – немец! Что-то не видно ее. – Ксюша огляделась. Рядом стояли Наталья, батька и Тимофей, который ночевал почему-то в деревне и потому попал в толпу сельчан. – Видать, в Липовке, у стариков», – решила она.

– Да, я ошибся, – переводил штатский. – И сожалею. Вы открыли двери своих домов бандитам. Те, кто им помогает, пусть не ждут милости. Партизаны – бандиты, которых всякая власть карает, как уголовников. И мы будем карать. Вчера в вашей деревне погибли три наших солдата. У них есть жены, как и у вас, у них есть дети, которые остались сиротами. Честные люди сказали, у кого скрывались бандиты, и мы расстреляли их пособников. Но нам известно, что среди вас есть люди, связанные с партизанами. Кто? Назовите их, и мы вас отпустим.

– Ишь ты его! – проворчал дед Антип и покосился на Тимофея.

Подул утренний ветер. Зашелестели лепестки верб. Потянуло холодком. Артемка вдавливался затылком в Ксюшин живот, терся спиной о ноги, согреваясь в подоле юбки, все время вертелся и мешал слушать.

– Мам, в животе лягушки квакают! – хныкал Артемка.

– Какие еще лягушки? Тише…

– Есть хочу!

– Потерпи, сынок, скоро пойдем домой – поедим.

Утром не успела покормить и с собой впопыхах ничего не прихватила – немцы выгнали на улицу прямо из постели. Один дед Антип не спал. Ну, да он всегда встает с первыми петухами. У Ксюши у самой начало посасывать в желудке, но сейчас было не до еды.

Комендант ожидал минут пять, потом снова заговорил таким же ровным, громким голосом. Штатский перевел:

– Если вы будете укрывать бандитских пособников, мы расстреляем по сто человек за каждого нашего солдата! Мы не хотим лишней крови. Назовите их.

Ропот прокатился по толпе, как порыв ветра, и утих. Сельчане косились один на другого и молчали. Комендант дал знак, и солдаты подошли к толпе.

– Всем мужчинам стать отдельно! – объявил переводчик.

Зашумели сельчане, заволновались.

– Что ж то буди-ить?..

– Господи, а нас за что ж?

– Стращают, – успокоил Ксюшу дед Антип. – Да тише вы, бабы, детей не пужайте!

– И я с дедом! – попросился вдруг Артемка, но Ксюша схватила его на руки и крепко прижала к себе.

Толкаясь и выкрикивая отрывистые слова, солдаты отделили всех мужчин, включая хлопцев от тринадцати лет и старше. Заплакали бабы, за ними – дети. Все сбились в тесную кучу и ждали, что же будет дальше. Переводчик поднял руку и сказал:

– Господин комендант дает вам пять минут подумать. Выдайте партизан, и вас отпустят.

Бабы засуетились, заговорили громче. От этих разговоров Ксюше стало страшно. Она слышала недовольные голоса, замечала косые взгляды и не знала, что же делать. Назови бабы любое имя, и немцы не станут разбираться – тут же расстреляют. Не столько им нужны партизаны, сколько хотят запугать сельчан. Дед правильно сказал: «Стращают».

– Из-за одного кого-то всем гибнуть? – говорили бабы.

– Нехай сам выйдет!

– А Любка старостова – что ж?

– Никто не знает, где она. Поклеп на человека.

– Потому – староста! Поклеп…

– Акромя Любки есть…

– А если не? Зазря гибнуть человеку?

– А нашим мужикам не зазря? А детям-школятам не зазря?

Всяк говорили бабы, но имени никто не называл. Ксюша стояла ни живая ни мертвая – боялась, что кто-нибудь назовет Тимофея. Не по злобе – Тимофея уважали в деревне, а чтобы обезопасить себя или своего мужа, или подростка-сына, которого отвели вместе с мужиками. Немцам закон не писан, могут и детей порешить. Леньку Кондратовича уже расстреляли. Господи, пронеси!

– Герр паночек! – Гаврилка выступил вперед. – В нашей деревне нету партизан. Это – прохожие какие-то. Партизан мы и близко не подпускаем. Во те крест, герр паночек!

Видать, почуял Гаврилка, что бабы назовут его Любу. А чем староста докажет, что его дочка не в партизанах? И хотя ушла она еще до прихода немцев, но он староста, с него двойной спрос.

– Nicht wahr? – сказал комендант. – Lasst die Frau kommen[3].

– Кто из вас Наталья Левакова? – спросил переводчик. – Выйди сюда!

– Господи! – охнула Ксюша и схватила Наталью за руку. – Чего они?

Наталья перепуганно пожала плечами и продолжала стоять, не веря, что вызывают именно ее.

– Наталья Левакова! – повторил переводчик громче.

– Меня, – прошептала Наталья, поглядела на Ксюшу жалобно, будто ища защиты, и вышла из толпы.

Сельчане притихли.

– Где твой мужчина? – спросил штатский.

– Не знаю, паночки, – ответила Наталья дрожащим голосом. – Не знаю…

– Не так давно он был в деревне. Куда ушел, к партизанам?

– Не знаю, – повторила Наталья растерянно.

Комендант сказал что-то солдату, тот достал из коляски мотоцикла лопату с короткой ручкой и подал Наталье.

– Grabe![4] – сказал Штубе.

– Копай, копай! – пояснил переводчик. – Вот там, у забора.

Наталья подошла к забору и начала копать. Видно было, как лопата дрожит в ее руках. Она нажимала на лопату ногой, но не хватало сил вдавить ее в землю. Не копала Наталья – ковырялась беспомощно, загребая песок. Ветер подхватывал пыль, густыми клубами кидал ей в лицо и относил в сторону. Наталья чихала, опять сгибалась над лопатой, не попадала ногой и падала, зарываясь лицом в землю. Теперь ее лицо было не бледным, а серым, как земля. Солдат стоял рядом, поднимал Наталью, ставил на ноги и заставлял копать.

– Где твой мужчина? – спрашивал переводчик.

– Не знаю, – лепетала Наталья, бессмысленно озираясь.

– Grabe! – говорил комендант спокойным голосом.

И Наталья бралась за лопату.

По деревне разносилось редкое мычание недоеных коров. Мычали они протяжно, долго, с надсадным хрипом, призывая своих хозяек. Вслед им заливались громким лаем собаки. Солнце уже встало высоко в небе, а день как будто и не начинался. Бабы в толпе не шептались, только глядели оторопело на Наталью да прижимали к груди шершавые ладони.

– Что это, мам? – спрашивал Артемка.

То ли страх толпы передался Артемке, то ли он начал что-то понимать, но есть больше не просил. Ксюша что есть сил прижимала к себе сына, глотала слезы и шептала:

– Не гляди, сынок, не гляди…

Но сама не могла отвести от Натальи взгляда. Было страшно глядеть в сторону забора, Ксюша пыталась отвернуться. И не могла. Как магнитом приковывала к себе Наталья бабьи глаза.

Комендант стоял все такой же спокойный и глядел на Наталью.

– Где твой мужчина? – повторял время от времени штатский.

– Не знаю…

– Grabe! – Комендант кивал солдату и жевал сочными губами.

Солдат хлопал Наталью по плечу, она покорно, безропотно бралась за лопату и опять ковырялась в сухой земле, опять не попадала на узкий изгиб, падала, лежала без сил, пока немец не поднимал ее, указывая пальцем на ямку.

– Он был в деревне, – сказал переводчик. – Куда ушел твой муж?

Наталья заморгала пыльными ресницами, начиная что-то понимать.

– Помер он, мужик мой.

– Ты что врешь! – повысил голос штатский.

– Помер, паночки. Помер! – оживилась Наталья.

– Это у меня квартирант был. Болезный он, еще с осени на постой попросился. А сейчас ушел… и одежку забыл…

Штатский перевел коменданту Натальины слова. Штубе на минутку задумался, потом спросил через переводчика:

– Староста, это правда?

– Правда, герр паночек, – сказал староста, растягивая слова, будто делая услугу. – Помер ее мужик до войны, Левенков Иван. Это постоялец, правда.

Комендант переступил с ноги на ногу, внимательно оглядел Гаврилку и подал знак. Солдат хлопнул Наталью по спине и мотнул головой в сторону толпы. Наталья, словно не веря своему освобождению, поглядела на коменданта и поплелась к бабам, загребая ногами пыль. Косынка ее сбилась на плечи, волосы растрепались, черное от пыли лицо вытянулось книзу.

– Господи, седая! – охнули в толпе.

Ксюша подхватила Наталью под руки, потому что ноги ее обмякли.

До обеда держали сельчан на площади. Мужиков подводили к плетню, поворачивали спиной, заставляли поднимать руки и не отпускали минут по десять, наставив на них автоматы. Потом стреляли над головами. Комендант опять говорил перед сельчанами наставительно и спокойно, учил их, как надо жить при новой власти, угрожал расстрелами за неповиновение. Гаврилка поклялся, что в деревне партизан нету, что их и близко не подпускают. Комендант дал сроку три дня на обдумывание и выдачу партизанских пособников. Пообещал вернуться, если сельчане будут молчать, и расстрелять по сто человек за каждого немца. Поседела в этот день не одна Наталья, но и двое мужиков, стоявших под дулами автоматов: Лазарь и дед Евдоким.

Не вернулся комендант ни через три дня, ни через неделю. Метелицу оставили в покое. Гаврилка считал это своей заслугой, важно ходил по деревне, повторяя сельчанам: «Я ж вам не желаю ничего плохого, акромя хорошего», – и решал все деревенские дела по своему хотению. Сельчане верили старосте и называли его почтительно Гаврилой Кондратьевичем.