Читать книгу Люди живут семьями - Ар'лан ис'Дрекхэм - Страница 15

Немцев Ксюша никак не могла понять: что за народ? То – зверье зверьем, то за добрый куш пленных отпускают.

На прошлой неделе Наталья Левакова привела себе мужика из лагеря, который находился в Добруше, в восемнадцати верстах от Метелицы. А было так. Прослышали люди, что в лагере находятся местные, и хлынули в Добруш отыскивать своих. Метелицких там не оказалось, а вот Лешку с пристанционного поселка удалось вызволить. Батька поручился за него, подсунул хорошую взятку, и отпустили Лешку домой. С ним в лагере был москвич Сергей Левенков, вот он и попросил Лешку подыскать ему «родню», чувствуя, что больше двух-трех недель не протянет, свалится с голодухи.

Вбежала Наталья в хату, огляделась – деда Антипа нет, и зашептала:

– Ой, Ксюша, чула, Лешка возвернулся?

– Ну.

– Просит, кабы вызволили человека. Говорили мы с бабами… Нихто не берется. Не иначе – мне.

– Что ты, Наталья, а ну как узнают – не родня ты ему? Порешат на месте.

– Так фамилия его же Левенков, а моя Левакова. Больно они там приглядываются. Пойду, сестрица. Пропадет ить человек. А посля корить себя буду.

– Страшно, Наталья… Ай забыла, как они над тобой измывались?

– Ой, страшно, сестрица! Однако что поделаешь…

Завернула Наталья в белую тряпочку кусок сала, собрала два десятка яиц, деньжат немного и отправилась в Добруш. А назавтра привела в свою вдовью хату мужика. От мужика, правда, осталось одно название – скелет скелетом, в чем только и душа держалась. Засудачили бабы у колодцев, зачастили к Наталье в хату – хоть бы глазком зыркнуть на нового человека.

Было ему не больше тридцати пяти, но выглядел стариком: короткий седой чуб с высокими залысинами, лицо морщинистое, пальцы тонкие, не мужицкие, плечи торчат прямыми костяшками, улыбка не то виноватая, не то боязливая, только глубоко в землистого цвета глазницах поблескивали быстрые черные зрачки.

– Ой, болезный! – горюнились бабы. – Ветром сдует.

– Да рази это мужик?

– Очухняет, дай срок. Наталья его выгодует. Вон Савелий пришел каким…

– Ай, бабы, сичас бы хоть такого, все не стенку царапать, – похохатывала Капитолина.

– Срамница! У человека руки трясутся!

– Дык то ж руки! – гнула свое Капитолина.

И в один голос бабы шептали, что он человек не простой, разговор у него больно грамотный и обхождение не мужицкое. Ко всему тому Тимофей Лапицкий с первых же дней свел с ним дружбу. А учитель в людях знает толк.

Действительно, Тимофей быстро сошелся с Левенковым и зачастил к Наталье в гости. Иногда они втроем – Тимофей, Наталья и Левенков – приходили к Антипу Никаноровичу и подолгу просиживали за неторопливыми разговорами. Левенков устраивался обычно в углу, у печки, и только там согревалось его тощее тело.

– Набрался я холода в лагере, – говорил он, прижимаясь к горячим кирпичам. – На всю жизнь набрался.

Левенков был коренным москвичом, всю свою недолгую жизнь провел в городе, женился, обзавелся двумя дочками и теперь тосковал по ним, тосковал по дому, по людным улицам, но старательно скрывал свою тоску от Натальи, боясь огорчить ее. Только в разговоре, в частых рассказах о Москве всплывали наружу боль и любовь ко всему, связанному с довоенной жизнью. Привыкший к сутолоке большого города, к его шуму и вечной спешке Левенков чувствовал себя в деревне неловко, двигался скованно, неестественно медленно, говорил тихо, точно боялся кого-то разбудить или потревожить размеренность деревенской жизни. Ксюша замечала, что Левенков хочет походить на сельчан, не выделяться среди них, но это у него не получалось и смешило метелицких баб. Попал он в плен в окружении, как и многие солдаты и офицеры, не успев опомниться и сообразить что-либо в той страшной неразберихе боя. Левенков не был кадровым офицером, звание лейтенанта ему присвоили как инженеру-технику и направили в автобат. Все это о Левенкове знали только в семье Лапицких, для всех остальных сельчан он был рядовым солдатом, простым рабочим, дальним родственником Натальи.

О чем бы ни говорили мужики, о чем бы ни спорили, заканчивали одним: когда же немца погонят?

– Руки чешутся, – жаловался дед Антип. – Работы просют. А на кого робить? Болей сделаешь – болей отымут.

– В нашем положении ничего не делать – уже дело, – говорил Левенков. – В лагере я всяких насмотрелся… Многие считают, что лучше было – пулю в лоб… Чушь! Погибнуть всегда легко, для этого не требуется особого мужества! – сердился он, видать, продолжая с кем-то неоконченный спор. – Ведь смерть страшна только при нормальной жизни. А там, в лагере, поверьте мне, страха смерти почти нет, все чувства притупляются, немеют. Там больше пугает не мысль о смерти, а сознание того, что надо жить на четвереньках и надо выживать ради чего-то. Кто потерял веру – тот не хотел выживать, потому что не видел, ради чего жить. И погибал, считая себя героем. Смешно! Не верил в победу, потому и погибал. А если веришь – живи, ты еще пригодишься, твои руки и твой ум.

– Вы о ком это? – спрашивал Тимофей.

– Был там один капитан…

– И что?

– Бросился на коменданта… Пристрелили.

Левенков горячился, и худое лицо его преображалось, в глубинах ввалившихся глаз переливчато светились зрачки, как блики воды в колодце. Наталья завороженно глядела на него и счастливо шептала Ксюше на ухо:

– Ой, Ксюша, кабы ты знала! Такой человек! Такой человек!