Читать книгу Дефект всемогущества - Федор Михайлович Шилов, Ар'лан ис'Дрекхэм - Страница 8

Из наблюдений за Евгением, 2008–2012 годы

Косить Евгений предпочитал именно ручной косой, оставшейся от предыдущей хозяйки. Бензо- и электроинструмент казался ему шумным. Евгений любил выйти на покос пораньше, едва рассветало. Не потому, что так Света не могла отслеживать каждый скошенный дубок. Эти часы были для Евгения часами уединения, размышлений и воспоминаний.

Когда Веры не стало, он решил, что ни в коем случае не будет делать из квартиры мемориальный музей. Уже и не вспомнить, сам он до этого додумался или кто-то посоветовал, только через некоторое время после похорон он вынес из дома все Верины вещи, избавился от совместных фотографий, оставив только те, на которых Вера была запечатлена со Светой. Дочь приняла отцово решение спокойно. Евгений старался не привлекать её к разбору вещей матери и походам на помойку, а перестановку делал, пока Светочка была в школе, чтобы у неё складывалось впечатление, будто всё происходит само собой. Света попросила оставить на память о маме тёплый банный халат и заколку, украшенную разноцветными камешками. Какой бы ни была мода на причёски, Света никогда не решалась коротко остричь волосы, потому что любимая заколка держала волосы только определённой длины.

Себе Евгений предпочёл оставить исключительно нематериальное: воспоминания о совместном прошлом. Иногда он об этом жалел, потому что, увы, память временами всё-таки искажала минувшие события, выдавала их в ином переложении и создавала что-то вроде нового издания – «исправленного и дополненного».

Дача дала возможность Евгению придумать новую память, если так можно выразиться. В этой деревне они были с Верой только один раз: провели неделю в снятом домике – летом в год её смерти. Они гуляли по деревенским улочкам, брали напрокат лодку и уплывали в заросшие камышом протоки. Они покупали парное молоко и свежий батон в соседней деревне. Это было ежевечерним развлечением: прогуляться до избы, хозяйка которой торговала молоком, творогом, куриными и перепелиными яйцами. Вера делилась с мужем мечтами:

– Когда-нибудь, Женечка, мы станем с тобой жить в какой-нибудь деревне. Хотя почему в какой-нибудь? В этой самой деревеньке, в Заберезье, и будем жить! Я буду земским врачом, ты станешь заниматься огородом и рыбалкой, может быть, даже охотой. Светочка к тому времени, надеюсь, уже окончит школу, выйдет замуж, станет привозить нам внуков на лето, и мы их будем вот так же брать на вечернюю прогулку за молоком. Я непременно заведу фруктовый сад, пусть там будет всё: яблони, груши, сливы, вишни, кусты смородины, крыжовника, малины, ежевики. Мы с тобой будем собирать плоды и ягоды, сушить, делать варенье. Я, конечно, рассержусь: зачем столько насажала? Как такую прорву переработать? Банок, сколько бы ни приберегли, всегда будет мало. Руки пропитаются соком, станут чёрно-фиолетовыми, и проще будет пересадить себе новые кисти, чем отмыть старые! Несносный характер и врождённое упорство не позволят мне бросить начатое на полпути! А зимой – мы обязательно сделаем такую печь, чтобы жить за городом и зимой! – откроем банку компота, намажем булку вареньем. Руки мои, конечно же, будут к тому времени привычного цвета, злость улетучится, останется только аромат заготовок и приятная сладость на губах. Я стану выходить на заснеженный участок и гладить стволы саженцев-кормильцев, которые в новом году ещё больше окрепнут и снова принесут урожай. Всё это мечты, Женечка, но мечты – они такие… У мечты человек – промежуточный хозяин. Как в паразитологии: мышь, чьё сознание изменено паразитом, сама бросается в пасть кошке. Тогда паразит оказывается в теле окончательного хозяина и успокаивается. Вот, в сущности, мечта для человека – тоже паразит: изменяет сознание, заставляет прыгать в разинутые пасти, лишь бы обрести окончательного хозяина – реализацию, воплощение. Так что мы с тобой тут поболтали-помечтали, но сознание наше уже изменено, дело за малым – прыгнуть… И однажды мы прыгнем, и будет у нас свой загородный дом, помяни моё слово. Потому что любой замысел зреет, грызёт изнутри, будь то стремление написать литературное произведение, прыгнуть с парашютом или даже совершить преступление. Пока не осуществишь задуманного – не успокоишься…

Евгений махал косой, укладывая на сторону зелёные пряди травы, и вспоминал. Порой ему казалось, что он уже не вспоминает, а придумывает то, чего жена никогда не говорила, но придумывал всё равно непременно Вериным голосом. И оттого казалось, что всё это действительно было.

Он посадил кусты и плодовые деревья – всё как хотела жена. Давали урожай и те кусты, что остались от Людмилы, так что можно было делать варенье и компоты. Не так много, как в Вериных мечтах, но по зиме Евгений и Света уже лакомились собственноручными заготовками.

Он разбил несколько клумб: тюльпаны, астры, нарциссы, гладиолусы, флоксы. Всё, что любила Вера, и всё, что ей могло бы понравиться, по мнению Евгения.

Иногда ему нестерпимо хотелось вернуть выброшенные фотографии, и он расстраивался, что нет ни одного снимка, где они вместе. Даже где все втроём, нет. Кто-то один всегда фотографировал. А вдруг однажды память подведёт окончательно и в очередном исправленном и дополненном издании Веры не окажется вовсе? Тогда бы фото пригодилось. Но нет, сам всё уничтожил… Евгений любовался теми снимками, где Вера была со Светой. Память и тут пыталась внести коррективы, нашептать, что дочка никогда не была карапузом, не сидела у него на руках, а сразу родилась рослой девицей с кучей подружек, которые теперь частенько бегали по лужайке перед домом. А фотографии будто отвечали: нет, была – и маленькой, и пухлой; и на коленях сидела, и к потолку подлетала… И из роддома забирал дочку-крошку, а не длинноногую красотку с маминой заколкой в волосах.

Евгений очень любил дочь. Ему нравилось, когда к ней приходили друзья, разводили костёр, играли на гитарах. Он слушал нестройное пение надтреснутыми юношескими голосами, иногда подпевал и даже сам, бывало, брал гитару, чтобы исполнить лирический романс или озорную частушку. Обходился блатными аккордами, никакого барре он отродясь не брал, как, впрочем, и эти мальчишки, пытающиеся похвастаться несуществующим умением. Он хвалил. Поддерживал их старания научиться играть. Разрешал засиживаться допоздна, закрывал глаза, если кто-то притаскивал пиво, иногда и сам выпивал стаканчик за компанию, подбрасывал копеечку на струны и медиаторы.

Он посвятил себя дочери, но это не значило, что жена перестала для него существовать. Он сбега́л к ней на свидания в рассветные часы – сюда, на некошеную половину участка. Брёл по траве, улитки сыпались в галоши. Только рассвет, зелёные травяные пряди, свист полотна в движении справа налево и воспоминания… Запах свежести и дымка – кто-то проснулся так же рано и уже разжёг костёр или затопил баню. Деревня безмолвна, но вот застучат утренние калитки и двери, залают проснувшиеся собаки, послышатся первые разговоры, удары молотков и топоров, визг бензопил и триммеров, и дальше звуки уже безудержны, жизнь – неутомимая и по-деревенски неспешная – набирает обороты. Пронесутся на велосипедах дети, перепрыгнет через забор соседский кот или даже забегут на участок чужие куры… Отрывистые окрики – с матом и без – раздаются то тише, то громче. Словно в школе объявили переменку и засидевшиеся ученики проверяют, не разучились ли они кричать за время урока. Деревенские улицы, как школьные коридоры, заполняются движением и звуками.

Евгений ставил косу в сарай. Переменка. Перемена дел. Сейчас Светочка проснётся, ей надо потереть яблочко и сделать творожок со сметанкой. Захочет – не захочет, это её дело, но приготовить надо. Ей бы только газировку хлестать да чипсами хрустеть. Успеть бы, пока она прямо с утра не глотнула лимонада, впихнуть в неё что-нибудь полезное…

А завтра с утра косить не станет, зато пойдёт за грибами, сделает одно из двух блюд, как любил сам шутить: либо картошку с грибами, либо грибы с картошкой, это уж смотря насколько значимый «улов» принесёт из леса. А когда-то и на рыбалку сходит, хоть и не большой любитель, но на булку с берега мелочи наловить, в муке обвалять да нажарить – милое дело. Светка грибы не очень жалует, а рыбку ест. Только головы ещё живым рыбёхам просит при ней не отрезать, всегда в этот момент из кухни уходит.

– Если не я рыбку убила, значит, и не виновата, – поясняла Света.

– Странная логика, – тут же встревала Галка, – хочешь остаться беленькой и пушистой? Убейте сами, а я поем? Ничем ты в этой ситуации от убийцы не отличаешься…

В течение дня память нет-нет да и возвращала Евгения к мыслям о Вере. У клумб; у деревьев; у забора, который был выкрашен в любимый Верин цвет; во время сбора клубники – Вера не раз отмечала, что ягодка отрывается не сразу, с задержкой, со щелчком, будто какой-то замочек за собой замыкает, прежде чем уйти с куста.

Особенно резка и непримирима бывала память, если рядом оказывалась Алевтина. Евгений отдавал себе отчёт, что он вдовец, что у него есть дочь-подросток и любые новые отношения могут пагубно повлиять на Светину психику, понимал, что Алевтина – жена Ивана и рассматривать её в качестве претендентки в супруги мысль неправильная и даже порочная. Но он осознавал также, что одинок, что давно не чувствовал женского тепла, а городская квартира и деревенский дом много лет не знают рук настоящей хозяйки. Да и дочь-то уже совершеннолетняя, должна понять!

Евгений стыдился того, что мгновенно таял, стоило Алевтине завести медовым голосом:

– Женечка, ты же с нами сегодня пообедаешь? У нас холодный борщ!

Что-то с ним делалось в эти минуты. Новое, исправленное и дополненное издание его жизни готовилось в печать. И он шёл обедать, и вёл с Алевтиной долгие разговоры, и с удовольствием впускал её в дом, когда она приходила сама – принести пирожков и салата, а потом – чтобы забрать эмалированную мисочку и пластиковый контейнер из-под угощения. Он будто не замечал, что она проводит в доме гораздо больше времени, чем требуется, чтобы просто взять посуду и уйти. Свету наличие посторонней женщины в доме не интересовало, Галя пару раз отпускала какие-то колкости на этот счёт, но Галя бывает в Заберезье редко, в доме она гость, а не хозяйка. Евгений не знал, что делать дальше, и никогда бы, вероятно, не решился заговорить с Алевтиной о чувствах, но ему помог случай: Иван и Алевтина надумали развестись.