Читать книгу Укротитель. Зверолов с Юга. Книга 2. - Группа авторов - Страница 2

Мой рывок прошил правое плечо от запястья до лопатки — горячая молния, от которой потемнело в глазах. Тело мотнулось маятником — на мгновение весь мой вес повис на тонком запястье сестры, которая держалась за расщелину наверху одной левой рукой.

Кара держала. Её лицо побагровело, стиснутые зубы обнажились, жилы на шее вздулись буграми — но пальцы сжимались с железной хваткой, которая отказывалась разжиматься.

Левая рука в трещине, правая нога на выступе — я перекинул вес и полез. Хват держал.

— Нормально, — просипел я.

Кара разжала пальцы. Подтянулся на обеих руках, перевалился через край и упал на горячий камень лицом вниз.

Рядом рухнула сестра — разом и всем телом, как подрубленная. Она перевернулась на спину и замерла. Мы лежали на узкой площадке на самой вершине северной стены Зубов — над нами висело синее утреннее небо без единого облака.

Внизу завыли гончие. Этот злой, разочарованный вой поднимался по стене, отражался от скал и уходил в небо. Добыча ушла.

Минуту мы лежали и хрипло дышали. Потом я сел, прислонился спиной к тёплому камню стены, и огляделся.

Площадка оказалась узкой — метров шесть в длину и два в ширину, с неровным каменным полом, который обрывался в пропасть с трёх сторон. За площадкой в скале темнел карман — расщелина, уходившая вглубь метра на четыре, с низким потолком в полтора метра. На дне лежала сухая мелкая щебёнка, и внутри сильно пахло пылью.

Кара села напротив меня, у противоположной стены. Она быстро убрала правую руку под левую подмышку и прижала к рёбрам — с автоматизмом, словно давно привыкла скрывать боль.

Но я увидел. Запястье распухло — над косточкой наливалась тёмная синева.

Молча открыл мешок Кары — тот самый, в который уложили медикаменты от Варга, потому что мой мешок был чересчур тяжёлый. Распределяли вес. Всё, что я купил, удалось сохранить — мазь Буко, бинты, три лечебных зелья от Тессы. Её рана была не настолько опасной, чтобы безрассудно тратить зелье — мы в тяжёлой ситуации. Поэтому достал бинт, баночку мази и положил рядом на камень. Потом потянулся к её руке.

Кара отдёрнула запястье.

— Сама справлюсь.

Голос был таким же жёстким, как хитиновая пластина. Она включала этот тон каждый раз, когда кто-то мог сделать нечто, что она посчитала бы своей слабостью.

Я не стал спорить. Сел на место, положил бинт и мазь на камень между нами и убрал руки.

Кара глянула на бинт и на меня. В её глазах сдвинулось что-то, что копилось давно — недели, может месяцы, с того момента, как я проснулся в этом теле и стал кем-то другим.

— Ты бы улетел вниз, малой, — тихо сказала она. — Я тебя удержала на одной руке. На одной! А ты недавно делал всё, чтобы я подумала… Что не нужна тебе. Что я — сраная бесполезность.

— Малой? — я поморщился.

— А как ещё называть того, кому спасла шкуру?

Я молчал.

— Когда мы шли к Зубам — ты со мной разговаривал как с младшей. То не делай, так не ходи, туда не смотри. Эти дни мы гоняли по грёбаной пустоши, стараясь выжить. Но ты кое-что забыл. Это всегда ты был со мной. Не наоборот! Это я тащила тебя всю жизнь. Я семнадцать лет тебя кормила одной порцией еды, и себе не оставляла, потому что даже тебе одному там было мало! Я ничего не забыла, малой. Я просто терпела.

Каждое слово падало тихо и с шипением. Кара говорила без крика или надрыва — именно от этой ровности становилось тяжелее.

— Я всё это помню, — спокойно ответил я.

Внутри кольнуло чужое, юношеское чувство вины, но я жестко задавил его. Грёбаный Рик. Оставил мне в наследство не только слабое тело, но и социальные долги. Кара была права в каждом слове. С точки зрения стайной иерархии, я резко вырвал у нее статус вожака, не имея на то исторического права. Для нее это выглядело как пугающая аномалия.

— Помнишь, — повторила она с горечью, которую держала внутри так долго, что та успела окаменеть. — И всё равно лез вперёд. Решал, считал, строил планы. А я смотрела на тебя и думала — мой брат стал кем-то странным, и я не знаю, кем. И мне было страшно. Из-за того, что я тебя теряю. Заметь, не мешок, который упал — да и чёрт с ним. Тебя!

Наступила тишина.

Ветер гнал по площадке мелкую серую пыль, и далеко внизу гончие перестали выть.

Я смотрел на каменное лицо Кары, на её распухшее запястье, и понимал, что она права. Да, так и есть. Всегда лез вперёд, потому что делал так всю свою жизнь.

— Ты не потеряешь меня, — сказал я и широко улыбнулся. — Сама же вытащила из пропасти.

Кара криво усмехнулась. Потом медленно вытащила правую руку из-под мышки и протянула ко мне ладонью вверх.

Я взял её запястье обеими ладонями. Каждое движение обозначал взглядом прежде, чем сделать — привычка, когда трогаешь чужую боль. Сначала покажи, чего собираешься коснуться, и лишь потом коснись. Со зверями это спасало руки. Здесь я бы назвал это доверием.

Прощупал пальцами кость — цела, смещения нет. Связки растянуты, отёк локализованный, без глубокого кровоподтёка. Пальцы двигались, хоть и с болью. Растяжение — день тугой фиксации, и рука вернётся в строй.

Нанёс мазь Буко тонким слоем — густая зеленоватая масса пахла горькой полынью и медью. Холод мази прошёл по распухшей коже, и Кара чуть выдохнула через нос — облегчение, которое она постаралась скрыть.

Потом плотно намотал бинт — в три слоя, фиксируя сустав в нейтральном положении. На последнем витке затянул узел, и у Кары чуть выгнулась верхняя губа от боли — единственное движение за всю перевязку, которое прорвалось сквозь контроль.

Я отпустил руку. Сестра медленно пошевелила пальцами, как будто проверяла инструмент. Согнула, разогнула и сжала в кулак. Не до конца, но сжала.

— Двигаются, — сказала она.

— Связки тянутся, — ответил я. — Не порваны. День-два — и сможешь работать.

Она кивнула и убрала перевязанную руку к себе на колени.

Над нами синело небо. Где-то за предгорьями продолжали бить колокола, напоминая о Приливе и о том, что дорога назад была отрезана. А Зов Кары всё горел.

Мы сидели на вершине скалы с её распухшим запястьем, полупустым мешком и стаей хищников у подножия. Мы потеряли ресурсы где-то на семь золотых. Да уж, план вылазки был на два дня, а мы застряли в пустошах уже на четыре — всё сразу покатилось к чертям.

В кармане расщелины оказалось прохладнее и тише — каменные стены глушили ветер. Вой гончих доносился сюда размытым приглушённым эхом.

Я сел у входа, лицом к площадке, прислонившись плечом к шершавому камню. Отсюда просматривался весь край обрыва и кусок равнины внизу — серая каменистая плоскость, на которой кружили песочные силуэты у подножия стены.

Потянулся к системе. Контуры подсветились на пределе дальности — тридцать метров вниз.

Пульс вожака: 68. Рваный, раздраженный, но в пределах нормы — зверь перешел в режим осады и злости. Рядом с ним еще три контура с пульсом от 52 до 60.

А вот дальше картина менялась. Пятый контур лежал чуть в стороне, пульс: 140. Частота дыхания: 65. Болевой шок.

Шестой контур едва мерцал у самого основания скалы. Пульс: 18… 12… ноль. Контур погас.

Значит, мой алхимический коктейль сработал как надо. Одна тварь сдохла от химических ожогов дыхательных путей, вторая выведена из строя. Ценнейшие реагенты замешались при падении и обменялись на две боевые единицы противника. Паршивый курс конвертации, но это лучше, чем сдохнуть самому.

Оставшаяся четверка никуда не уходила. Хищники чуяли нас наверху и терпеливо ждали — знают, что добыча рано или поздно спустится.

В дальнем углу кармана с потолка капала вода. Мерный тихий стук — капля за каплей, по тёмному потёку на камне. Я достал из мешка пустую миску для еды и подставил. Через час наберётся глоток, через сутки — полфляги. Не роскошь, но лучше, чем ничего.

Кара сидела у дальней стены, привалившись затылком к камню, и всё сжимала и разжимала пальцы.

— Сколько они продержатся, Рик? — спросила она, не открывая глаз.

Я прикинул. Стайные хищники при осаде работали по одной и той же модели — как у волков, так и у гиеновых собак или львиных прайдов.

Первые сутки-двое стая держится сплочённо — общая цель и запах добычи, вожак всё контролирует. На третий день начинается расслоение — молодые теряют терпение, голод пересиливает дисциплину, и самые нетерпеливые уходят искать другую добычу. К четвёртому дню внутренние конфликты за остатки иерархии разъедают строй. На пятый — стая распадается или переключается на более доступную цель.

— Три дня минимум, — сказал я. — Потом уже что-то можно будет думать. Но пока что мы застряли, Кара.

— Три дня, — повторила сестра. Она открыла глаза и посмотрела в потолок расщелины, где по тёмному камню ползла влажная дорожка от капли. — Знаешь, сколько дней у меня осталось? К утру будет восемь. Минус три дня — это пять. Минус полтора дня или два — обратно к месту охоты, если гончая вообще вернётся. И хрен знает, два ли дня, мы столько бежали, что я не уверена. Может понадобится больше дней. А значит, при лучших раскладах на поимку у меня останется день или два, Рик.

Она загибала пальцы здоровой левой руки, и с каждым её голос становился ровнее и тише — она не хотела считать.

— Если всё пойдёт идеально, без единой задержки, без второй стаи, без дождя, да и… Как ловить без приманки? Два дня? Это утопия, братец.

Я молчал, потому что арифметика была правильной.

— А если стая простоит пять дней? — продолжила Кара тем же ровным голосом. — Или если я по каким-то причинам не смогу обуздать свою тварь?

Она замолчала и долго смотрела в угол кармана, где капала вода. Капля падала в миску с тихим звоном — словно, отсчитывала её время.

— Придётся переждать, сестрёнка, — сказал я. — Стая уйдёт через несколько дней. Понимаю, сидеть на месте сложно, но надо. Не истери.

Кара медленно повернула голову в мою сторону. Взгляд был такой, что под рёбрами похолодело. Выстраданная, окончательная решимость — словно она уже всё обдумала.

— Я не стану Пустой, Рик, — тихо сказала она. — Ты будешь пытаться меня держать, но мне плевать. И вот что я тебе скажу — если я останусь в этой расщелине все эти дни — то спрыгну вниз. Лучше так, чем подсобником с мёртвыми руками до конца жизни. А будешь держать… Ну ты понял.

Это были тяжёлые и неподвижные слова, без единой щели для возражения. Она говорила это тем же тоном, которым недавно сказала: «Лучше сдохнуть за стеной, чем быть Пустой» — и тогда я ей поверил.

Поэтому поверил и сегодня, в очередной раз восторгаясь самоотверженностью девчонки, которую знал всего лишь месяц.

Я думал. Впервые за долгое время у меня остались только варианты, каждый из которых был хуже предыдущего. Если ждать — Кара действительно спрыгнет. Спускаться — так стая нас разорвёт. Искать другой путь вниз? Его просто нет.

Снаружи, далеко внизу, протяжно и тоскливо завыла гончая.

***

С наступлением ночи темнота в кармане расщелины стала плотной, как ткань, и пахла собственным потом.

Я сидел у входа с кремниевым ножом на колене.

Серебристый лунный свет заливал половину площадки за моей спиной, и длинные тени от скальных зубцов лежали на камне, как чёрные пальцы. Вторая половина тонула в темноте, и где-то там, в глубине кармана, на щебёнке спала Кара — до меня доносилось её ровное тихое дыхание.

Внизу двигались шестилапые твари. До меня доносилось негромкое ворчание и шорох тела о тело — стая устраивалась на ночлег у подножия стены. Каждый звук поднимался по отвесу, будто кто-то прижал ухо к трубе.

Я потянулся к системе.

Вожак лежал в центре полукруга — пульс 42, глубокий покой. Три гончие рядом с ним, от 44 до 48, лишь у той, с болевым шоком, зашкаливал. Последняя — молодая сука, самая мелкая в стае — отделилась от полукруга и ушла на запад. Её контур медленно двигался от подножия, удаляясь.

Я зафиксировал направление и стал ждать.

Через сорок минут она вернулась. Пульс поднялся до 78 — похоже на охотничий разогрев, короткая погоня. В зубах она тащила что-то тёмное, размером с крупную кошку — грызун или мелкая ящерица, добытая на равнине. Стая зашевелилась. Вожак поднял голову, и молодая сука положила добычу перед ним.

Стая начала делить мясо. Вожак, не торопясь, начал рвать крупные куски. За ним — две самки, старшие по иерархии. Потом молодые, последними. Охотница, которая принесла добычу, ела в самом конце и получила меньше всех.

Раньше я видел такое только в записях с африканских заповедников — дикие гиеновые собаки, с их железной иерархией. Там тоже вожак ел первым, охотники последними, и стая держалась вместе годами, пока смерть или болезнь не разрушала структуру. Эти пять голов работали по той же схеме, и от этого понимания мне стало не по себе.

Потому что стая не голодает. А если не голодает, то на третий день не распадётся. Она может сидеть в осаде хоть две недели — пока вожак считает, что добыча наверху стоит ожидания. Мой расчёт про пять дней строился на допущении, что голод разъест дисциплину. Теперь это допущение рассыпалось — равнина кормила стаю, и уходить им было незачем.

Я откинул голову к стене и закрыл глаза. От каменной стены и через подошвы от щебёнки тянуло холодом, который забирался под кожу и оседал в костях. Костра в кармане развести было нельзя — в замкнутом пространстве дым не отведёшь, задохнёмся за десять минут, да и не из чего было.

Молодое тело выдерживало — кровь южанина с упрямством гоняла тепло по жилам.

Время тянулось густой вязкой лентой. Я сидел и слушал ночь, думая о чём-то, чего уже и не вспомнить.

Через час за моей спиной зашуршала щебёнка. Кара повернулась во сне, её рука потянулась вперёд — пальцы коснулись моего плеча. Это было лёгкое, сонное прикосновение, от которого по лопатке прошло тепло. Секунда — и рука убралась обратно.

Я не двинулся. Сделал вид, что не заметил, и продолжал смотреть в лунный свет на площадке.

Через десять минут Кара отвернулась к стене. Её дыхание снова выровнялось. Впервые за все эти месяцы она спала так, будто рядом было безопасно. Это странно, но хорошо.

Она заслужила этот сон. И я собирался дать ей выспаться, пока мог.

Снаружи протяжно завыла одна из гончих. Тоскливый звук. Стая ответила короткими голосами, один за другим: вожак, потом старшая самка, потом молодые.

Перекличка перед сном. Стая проверяла, что все на месте.

Я думал о том, что Кара хотела именно этого зверя. Быстрого и координированного — такого, который умел жить в группе и подчиняться иерархии, но при этом в одиночку выходил на охоту и приносил добычу. Она выбрала правильно. Этот зверь был похож на неё.

Вот только сейчас он сидел у подножия скалы и ждал, когда мы спустимся, чтобы нас сожрать.

Луна ползла по небу. Колокола города Семи Хвостов давно стихли, но в памяти продолжал звучать их тяжёлый бронзовый гул — напоминание о Приливе, о том, что сейчас где-то там идут тяжёлые бои за существование человеческого вида.

Для обычного человека этот каменный уступ был тюрьмой и камерой смертников. Для меня — изолированный карантинный блок. Идеальное место, где ничто не отвлекает от работы.

Завтра жалость Кары к себе закончится. Если мы застряли здесь на несколько дней, я выжму из этого времени всё. Я заставлю её работать и заниматься.

Если придет время спускаться…

Мы будем готовы.