Читать книгу Замшелые кости - Ар'лан ис'Дрекхэм - Страница 2

По ощущениям, прошло уже несколько часов. Но лес не менялся, будто они шли по одному и тому же месту, закольцованному в бесконечной, сырой перспективе стволов. Спокойствие еловой чащи, то самое гнетущее, вечное безмолвие, теперь нарушалось тремя звуками. Треском сломанной под тяжелой поступью ветки. Долгим, скрипучим скрежетом, когда исполин переставлял ногу или искал опору для костяной ладони. И редкими, сдавленными всхлипами, которые вырывались из груди Химы, когда особенно резкий порыв ветра пронизывал насквозь мокрую ткань и добирался до кожи.

Дрожь стала её постоянным состоянием. Мелкая, неконтролируемая, она пробегала по спине, сводила челюсти, заставляла стучать зубами. Руки, побелевшие от холода, бессильно обхватывали плечи, пытались растереть их, но это лишь разгоняло по коже мурашки, не принося желанного тепла. Ноги двигались на автомате, почти не гнулись в коленях. Она шла, уставившись в землю перед своими ступнями, видя только мох, корни и мелькающие тени.

Скелет шел тяжело. Его скрип, сначала редкий, теперь стал постоянным фоном - протяжным скрежетом, будто кости терлись друг о друга без смазки. Его ранее прямая спина слегка сгорбилась, массивный череп был опущен. Временами он останавливался, и костяная рука с глухим стуком ложилась на ближайший ствол, будто давая отдохнуть не мышцам, а самой структуре, удерживающей его вместе. Хима уже почти не обращала на это внимания. Сознание сузилось до одной цели: не упасть. Упасть - значит уснуть. Уснуть - значит не проснуться.

Она выбилась из сил полностью. В глазах плыло, в ушах стоял тонкий звон. Мягкий, сухой островок мха у подножия огромной сосны манил её, как пуховое ложе. Ещё пара шагов… и можно рухнуть. Просто рухнуть и всё.

Исполин резко застыл на полушаге. Не остановился, а именно замер, прервав свой скрипучий ритм. Хима невольно подняла взгляд, оторвав его от земли.

Единственный синий огонек в пустой глазнице горел теперь не привычным тусклым свечением. Он пылал. Ярко, почти ослепительно в этом сером полумраке, бросая резкие, прыгающие тени на соседние стволы. Сердце Химы екнуло.

- Ярче, чем обычно, - промелькнула у неё мысль. И следом, с горькой иронией:

-Обычно? Кажется, я и правда начинаю свыкаться с компанией этого костяного уродца.

Она попыталась криво усмехнуться самой себе, но губы лишь дрогнули. И в этот миг скелет рванул.

Движение было резким, неожиданным и пугающе стремительным для такой громоздкой конструкции. Костяная рука, будто пружина, выбросилась вперед, в густую поросль папоротника и молодого ельника. Всё его тело подалось вслед, спина согнулась дугой. Левая рука с грохотом уперлась в большой, покрытый лишайником валун, чтобы сохранить равновесие.

Раздался звук. Не привычный скрип, а короткий, влажный хруст, похожий на то, как сминается под ногой весенний, напитанной водой снег. Он прокатился по лесу, отозвавшись эхом в самых глухих уголках.

Хима вздрогнула всем телом, отпрянула назад. Нога наткнулась на скользкий, торчащий из земли корень. Она попыталась удержаться, беспомощно взмахнула руками и тяжело рухнула на спину как раз на тот самый мягкий, сухой мох, о котором только что мечтала. Воздух с силой вышибло из груди.

Прежде чем к ней вернулось дыхание и способность мыслить, скелет уже выпрямился. При этом кости его скрипели с удвоенной силой, будто возмущаясь внезапной нагрузкой. Он развернулся к ней, загораживая своим исполинским силуэтом часть леса. И сердце Химы, только начавшее отходить от испуга, вновь дрогнуло, замерло на долю секунды.

В его гигантской костяной руке, сжатой в подобие кулака, билось что-то небольшое, пушистое и яростное. Зверёк, похожий на лису, но более приземистый, с короткими лапами и темной, почти бурой шерстью. Он вцепился острыми желтыми клыками в фалангу костяного пальца, яростно тряс головой, издавая горловой, надсадный рык. Его маленькое тело выгибалось в бессильной злобе.

Исполин, поскрипывая, рухнул на одно колено. Грохот от этого падения на землю отозвался в костях самой Химы. Он медленно, очень медленно, стал протягивать руку с пленником к ней. Синий огонек в его глазнице, всё ещё яркий, был прикован теперь не к зверьку, а к её лицу. В этом жесте не было угрозы. Была… настойчивость. И ожидание. Он словно подавал ей что-то. Что-то живое, тёплое и отчаянно сопротивляющееся.

Хима невольно закрыла глаза, пытаясь отгородиться от происходящего хоть на миг. Мир погас - исчезли серые стволы, мшистая подстилка, массивная костяная фигура. Но темнота под веками оказалась обманчивой. Она ощущала не просто отсутствие света. Она что-то чувствовала.

Сначала это было знакомое, уже успевшее стать почти привычным, ощущение - огромная, инертная, холодная масса рядом с ней. Холод не от температуры, а от самой сути. Отсутствие жизни, пустота, обтянутая окаменевшей памятью плоти. Так в её новом, смутном внутреннем восприятии ощущался её спутник. Массивный, неживой, молчаливый ледник, возвышавшийся рядом.

Но посреди этого леденящего безмолвия, прямо в его эпицентре, пульсировало нечто иное. Тёплое. Живое. Яростное и испуганное. Оно ощущалось как тусклая, трепещущая красная точка, зажатая в самом сердце ледяной, безжизненной конструкции. Точка, полная страха, боли и дикой, животной ярости. Контраст был оглушительным даже в этой внутренней, лишённой образов темноте.

Память, мутная и обрывочная, подбросила обрывок знания. Когда-то, давным-давно, в другой жизни, она слышала от какого-то уставшего капеллана или читала в потрёпанном манускрипте - нежить ощущает саму жизнь. Чувствует её, как слепец чувствует солнце на лице, не видя его. Это их влечёт, как магнитом. Так проклятые отродья выискивают свою жертву и в кромешной темноте склепов, подвалов, пещер и на залитых лунным светом полях.

Не успела мысль до конца оформиться, как красная точка в её восприятии дрогнула. Не пульсируя, а содрогнувшись. И начала угасать. Не резко, а медленно, как уголь, на который пролили воду. Свет её - тёплый, живой - стекал, таял, растворялся в окружающем ледяном мраке.

И в тот же миг до её ушей дотянулся звук. Уже знакомый влажный, глухой хруст. Звук ломающихся под прессом маленьких, тонких костей. Звук того, как что-то хрупкое и живое навсегда перестаёт быть таковым.

Хима открыла глаза. Реальность, ворвавшаяся в её сознание, была уже не ужасом ожидания, а констатацией. То, что она видела, было лишь визуальным подтверждением того, что она уже почувствовала и услышала.

Гигантская костяная рука была всё ещё вытянута в её сторону. Пальцы, каждый толщиной с её руку, были плотно сомкнуты. Из-под них свисала мягкая, безвольная лапка с тёмными когтями. Тело зверька обмякло, потеряв всю свою яростную напряжённость. Из его приоткрытой, искажённой в беззвучном последнем рыке пасти тонкой, алой струйкой стекала на костяную ладонь кровь. Она была яркой, почти огненной на фоне грязно-бежевой кости и тёмной шерсти.

Исполин не двигался. Он просто смотрел на неё своим единственным синим глазом, всё ещё ярким. Затем, с тем же ледяным, механическим спокойствием, его пальцы разжались. Они разомкнулись без усилия, будто отпуская что-то незначительное.

Маленькое, обмякшее тело соскользнуло с ладони и мягко, почти бесшумно, шлёпнулось на ковёр из жёлтой хвои и мха. Оно лежало там, неестественно скрюченное, последняя капля крови окрашивала мох под его мордой в тёмно-красный цвет.

Тишина, наступившая после хруста, была абсолютной. Даже ветер в вершинах елей замер. Хима не дышала, не могла оторвать взгляда от бездыханного комочка шерсти. Тёплое, живое пятно в её внутреннем восприятии исчезло без следа, поглощённое всё тем же холодным, массивным безмолвием, что исходило от исполина. Он не убил зверька из ярости или голода. Он просто сжал руку. Как человек мог бы нечаянно раздавить насекомое, даже не заметив этого. И в этой обыденности жеста заключалась настоящая, бездонная пустота.

Хима понимала. Мертвый зверек, лежащий у её ног на пожухлой хвое, предназначался ей. Это знание проникло в сознание не сразу, а медленно, как проступающая сквозь туман картина. Сначала был шок от внезапности и жестокости произошедшего. Теперь же оставалась лишь холодная, безрадостная ясность. Он поймал добычу. И принес её.

Скелет перед ней медленно колыхнулся, как мачта под порывом ветра, и выпрямился во весь свой гигантский рост. Кости его испустили долгий, усталый скрип, будто перегруженные механизмы. Затем он поднял руку. Чуть согнутый указательный палец, увенчанный потускневшим, ржавым кольцом, медленно, почти церемонно, опустился. Он не ткнул, а указал - точным, недвусмысленным жестом - на безжизненную тушку, лежащую у её коленей.

И в этот момент тело Химы ответило за неё. Живот, до этого лишь нывший тупой пустотой, внезапно скрутило острым, мучительным спазмом. Тошнота подкатила к горлу, горьким комом. Но это была не тошнота отвращения. Это было телесное, животное требование. Нестерпимый, огненный голод, дремавший под слоями шока, холода и усталости, пробудился и заявил о себе с жестокой силой. Мысль пронеслась, ясная и простая:

-Когда я в последний раз ела?

Память не давала ответа, лишь подчеркивала пустоту. Она была истощена. Она умирала. И для того, чтобы не умереть, ей нужна была еда. Эта мысль была лишена эмоций. Она была фактом, таким же неоспоримым, как камень под ногами.

Она смотрела на скелет, всё ещё не в силах пошевелиться. Он, в свою очередь, наблюдал за ней. Затем его рука переместилась. Костяные пальцы, медленные и точные, нашли своё собственное нижнее ребро, обхватили его кончик. Движение было небрежным и в то же время исполненным странной решимости. Раздался короткий, сухой треск, похожий на то, как ломается сухая ветка о колено. В глубине единственной глазницы синий огонёк на миг вспыхнул чуть ярче - не болью, а чем-то иным, словно всплеском энергии.

От ребра отделился осколок, размером с её ладонь. Скелет медленно протянул его ей. Костяной клинок. Хима машинально, почти не глядя, протянула руку. Пальцы коснулись кости. С одной стороны, она была почти гладкой, холодной и сухой, покрытой шершавым, как наждак, лишайником. С другой - край был неровным, зазубренным, острым на вид. Металл кольца на костяном пальце блеснул тускло и безучастно.

Она взяла обломок. Он был неожиданно тяжелым в руке. Холодным. Реальным.

Не говоря ни слова, не глядя больше на неё, скелет развернулся. Его массивные стопы с глухим стуком уперлись в землю, и он медленно, со своим привычным скрипучим ритмом, двинулся прочь, к стволу старой, сухой ели неподалеку. Он дал ей пространство.

Рука Химы медленно сжалась вокруг костяной рукояти. Теплота её собственной ладони начала понемногу отгонять холод кости. Её взгляд, наконец, оторвался от исполина и опустился вниз. На маленькое, тёмное тело, лежащее на мху. Шерсть была взъерошена, глаза прикрыты тонкой плёнкой. Из полуоткрытой пасти всё ещё сочилась алая ниточка.

Тишина вокруг была полной. Не было ни ветра, ни птиц. Только её собственное прерывистое дыхание и далёкий, равнодушный скрежет костей её спутника, остановившегося в тени дерева. Она сидела на коленях, сжимая в одной руке костяной нож, а другой опираясь о холодный мох. Внутри бушевала не битва между отвращением и необходимостью - отвращение было слишком большой роскошью для умирающей. Бушевало что-то иное: глухое сопротивление против того, во что её теперь заставляет превращаться этот лес. Но под этим сопротивлением, глубже и сильнее, лежал простой, неумолимый инстинкт. Он стучал в висках, сводил желудок и заставляла пальцы крепче сжиматься вокруг гладкой, местами шершавой кости.