Читать книгу Поезд уходит без свистка - Константин Черкасов - Страница 4

Глава 4. Начальник поезда

Поезд шел тихо.

Дождь кончился. За окном — снова поля, серые, мокрые, с редкими деревьями, похожими на черные молнии, ударившие в землю и застывшие. Небо висело низко, почти касаясь крыш, проносящихся мимо сараев. Ни дыма. Ни огней. Ни собак.

Бен спал.

Он лежал на своей полке, поджав колени к животу — поза, в которой спится в окопах, когда ждешь рассвета. Лицо было бледным, с синими тенями под глазами. Один ботинок снят, второй остался на ноге. Из кармана штанов торчал угол жетона.

Михаил сидел у окна, смотрел на поля. Рядом с ним на столике стоял остывший кипяток. Второй рукой он придерживал на коленях старый рюкзак — выцветший, потертый, с лямкой, зашитой толстой суровой ниткой. В рюкзаке лежал пакет. Конверт. Темптер все еще был наверху, на полке над Михаилом, и читал что-то в телефоне. Экран освещал его лицо снизу — делал его старше, жестче.

Никто не разговаривал.

Тишину нарушил звук. Не стук колес — другой.

Шаги.

Тяжелые, медленные, уверенные. Не как у Ильи — скользящие, почти неслышные. Эти шаги печатали по коридору: каблук — платформа, каблук — платформа. С ритмом, который не совпадал ни с движением поезда, ни с пульсом.

— Кто это? — спросил Темптер, не поднимая головы от телефона.

— Начальник, — ответил Михаил. — Мордван.

— Имя…

— Погоняло. Он старый. Из тех, кто еще при Союзе начинал. Говорят, он этот поезд помнит новым.

— Поезд не может быть новым, — заметил Темптер. — Ему лет сорок. Минимум.

— А Мордвану — под семьдесят. Или больше. Он не говорит.

Шаги приблизились. Остановились прямо за дверью купе.

Бен не проснулся.

Дверь сдвинулась.

В проеме стоял старик.

Ростом под два метра, но сутулый — плечи сведены вперед, как у человека, который всю жизнь таскал тяжести. Синяя форма начальника поезда — китель с погонами, брюки с лампасами. На погонах — следы от знаков различия, которые сняли, но не до конца. Фуражка — новая, темно-синяя, с гербом: два скрещенных ключа над колесом.

Лицо — старое, морщинистое, с глубокими складками от носа к углам рта. Брови — седые, густые, нависают над глазами. А глаза — не старческие. Светлые, почти бесцветные, смотрят тяжело, без моргания. Руки — огромные, с разбитыми суставами, с ногтями, пожелтевшими как старая кость.

Старик молчал целых пять секунд. Потом заговорил.

Голос — низкий, ржавый, как у человека, который перестал откашливаться лет двадцать назад.

— Кто разместился?

— Я, — сказал Михаил. — Михаил.

— Я, — сказал Темптер с верхней полки, убирая телефон в карман. — Темптер.

— Третий, — старик посмотрел на спящего Бена. — Американский наемник. Знаю. Билет у него есть?

— Не видели, — ответил Михаил.

— У него нет билета. Я проверял. Но он едет. — Старик помолчал. — Значит, ему сюда. Все устраивает?

— Да, — ответил Михаил.

— Вода есть. Кипяток приносят. Туалет в конце вагона, но вода перекрыта. Если что — Илья поможет. Не стесняйтесь.

Старик говорил коротко, рублеными фразами, как командир на построении. Бен не просыпался — но его дыхание изменилось. Стало поверхностным. Пальцы левой руки, той, что свисала с полки, дернулись.

— Поезд идет по маршруту, — продолжал старик. — Остановки по расписанию. Выходить — только на станциях. Двери не открывать. Окна не выбивать. За нарушение — высажу. Поняли?

— Поняли, — сказал Темптер.

Старик посмотрел на него. Долго. Тяжело. Темптер не отвел глаз.

— Хорошо, — сказал старик. — Отдыхайте.

Он повернулся — медленно, с достоинством. В дверях задержался. Не оборачиваясь, бросил:

— У нас в поезде все доезжают. Даже те, кто не купил билет.

И ушел.

Шаги удалялись — каблук, платформа, каблук, платформа. Потом открылась и закрылась дверь в тамбур. Потом — тишина.

Бен открыл глаза.

— Кто это был? — спросил он, садясь.

— Начальник поезда, — ответил Михаил. — Мордван.

— Старый пердун, — добавил Темптер без злобы.

— Не говори так, — сказал Михаил. Голос его стал жестче. — Он заслужил уважение.

— Чем? Тем, что ходит в форме, которой пятьдесят лет?

— Не формой. Жизнью.

Михаил замолчал. Посмотрел в окно. Поля закончились, пошли пески — желтые, сыпучие, с редкими кустами колючки. Поезд замедлился — не для остановки, просто дорога стала хуже.

— Я расскажу, — сказал Михаил, не глядя на попутчиков. — Про него. Илью потом спросил. Проводник много знает. Проводник все знает.

Темптер устроился поудобнее. Бен налил себе кипятку из стоявшего на столике стакана. Кипяток остыл — но пить можно.

— Мордвана, — начал Михаил, — зовут на самом деле Никифор Ильич. Фамилии никто не помнит. Он с семидесятых на железной дороге. Начинал кочегаром в паровозном депо. Потом — помощник машиниста. Потом — машинист. Потом — начальник поезда.

— Обычная карьера, — заметил Темптер.

— Обычная, — согласился Михаил. — Но дальше — необычная.

Он отхлебнул воды. Поморщился — остыла.

— В девяносто первом, когда все разваливалось, его поезд попал под обстрел. Где-то на Кавказе. Не важно где. Важно — что. Состав вез детей. Детский санаторий возвращался с моря. Сорок детей. Восемь взрослых.

Бен замер. Стакан застыл на полпути ко рту.

— Бандиты остановили поезд, — продолжал Михаил. — Захотели деньги. Никифор Ильич вышел к ним. Сказал — денег нет, везем детей. Они не поверили. Начали стрелять. Он загородил собой вагон. Две пули — в руку, одна — в бок.

— И что? — спросил Темптер.

— Он выжил. Детей не тронули. Бандиты ушли, потому что услышали шум — другой поезд шел. Никифор Ильич доехал до станции, сдал состав, упал на платформе. Врачи сказали — чудо. Пуля прошла в сантиметре от сердца.

Михаил помолчал.

— Но это не все. В девяносто четвертом он снова попал под обстрел. На этот раз в Чечне. Вез военных. Снайпер целился в машиниста. Никифор Ильич выключил свет в кабине, сам сел за управление. Провел состав через перевал под огнем. Ни одного раненого. За это получил орден. Но не тот, который дают при жизни.

— Какой? — спросил Бен.

— Мужества. Но не при жизни, — повторил Михаил. — Потому что документы сгорели. В архиве во время бомбежки. Нет бумаги — нет награды. Он не жаловался. Сказал: «Я не ради бумаги. Я ради дела».

Темптер молчал. Бен молчал.

— А потом, — Михаил понизил голос, — в две тысячи четырнадцатом, он повел поезд через Донбасс. Первый раз, когда все только начиналось. В вагонах были люди. Старики. Женщины. Дети. Они бежали от войны. Мордван вез их в Россию. Под обстрелами. По разбитым путям. Без связи. Без охраны.

— И доехал? — спросил Бен.

— Доехал. Не все. Один вагон накрыло минометом. Погибло семнадцать человек. Детей в том вагоне не было. Но он до сих пор винит себя. Сказал Илье: «Мог бы иначе. Мог бы быстрее. Мог бы по-другому маршрут проложить».

Михаил замолчал. Посмотрел на Бена. В его глазах была не грусть — тяжесть.

— С тех пор он в этом поезде. Не уходит на пенсию. Не уезжает. Говорит: «Мой маршрут еще не закончен».

— Каждый день возит людей, — сказал Темптер. — И каждый день помнит тех, кого не довез.

— Да, — сказал Михаил.

Бен поставил стакан. Он смотрел на дверь, в которую вышел старик. Смотрел и думал.

Он встречал таких. Старых вояк. Ветеранов, которые не могут уйти. Которые тащат на себе груз, даже когда позвоночник трещит. Мордван был из них. Из тех, кто не геройствует — просто делает работу. Даже когда работа — везти людей через ад.

— Теперь понял, почему он так ходит? — спросил Михаил. — Тяжело. Потому что тело помнит каждую пулю.

— А глаза? — спросил Темптер. — Почему они такие?

— Потому что он видел то, что не должны видеть глаза человека. Детей под обстрелами. Стариков, умирающих на платформах. Своих коллег, которые не доехали.

Поезд снова пошел быстрее. Пески кончились, пошли леса — на этот раз живые, зеленые, с осинами и березами. В лесу, у самой кромки путей, стоял старый семафор. Красный. Огонь не горел — но Бен знал, что он красный.

— Зауважал, — сказал Темптер.

— Что? — не понял Михаил.

— Он сказал: «Попутчики зауважают». Я зауважал. Бен, ты?

Бен кивнул.

— Тяжелый мужик, — сказал он. — Такие не сдаются.

— Такие умирают на посту, — поправил Михаил.

В купе зашел Илья. С подносом. На этот раз — не кипяток. Стаканы с чаем. Настоящим — коричневым, пахучим, с дольками лимона на блюдцах.

— Начальник угощает, — сказал проводник равнодушно. — Сказал — хорошие пассажиры. Редкость.

Он расставил стаканы. Перед Беном, перед Михаилом, перед Темптером. Повернулся и ушел.

Бен взял стакан. Чай обжигал пальцы. Пахло бергамотом и чем-то еще — дымом, старым деревом, дорогой.

— За Мордвана, — сказал он.

— За Никифора Ильича, — поправил Михаил.

— За него, — кивнул Бен.

Они выпили. Даже Темптер — серьезно, без улыбки. Поезд шел через лес. За окном мелькнул указатель: на деревянном щите, прибитом к столбу, кто-то написал краской «СЧАСТЬЕ» и перечеркнул.

— Интересно, — сказал Темптер, — довезет ли он нас.

— Довезет, — ответил Михаил. — Всех довозит.

Бен молчал. Он думал о старике с тяжелыми глазами. О пулях, которые прошли в сантиметре от сердца. О детях, которых он спас. О тех, кого не спас.

Бен Лост не верил в героев. Но сейчас он был готов сделать исключение.

Он посмотрел в окно. Лес закончился. Началось поле. А на поле — танк. Брошенный, старый, с открытым люком. На башне кто-то нарисовал белой краской звезду. Или крест. Бен не разобрал.

Поезд ускорился. Танк остался позади.

— Еще чаю? — спросил Михаил.

— Еще, — сказал Бен.

Илья придет снова. Через час. Или через два. Время в этом поезде текло по-другому. Но Бен пока этого не замечал.

Он просто пил чай и смотрел в окно.

А поезд шел вперед, туда, где рельсы кончаются.