Читать книгу Принцесса и рыцарь - Кристина Выборнова - Страница 3

…Утром я проснулась как подброшенная. На часах было семь, и легла я не раньше четырех, а сна – ни в одном глазу. Рядом мирными колбасками лежали в теплых спальниках Катя и Дима, у них изо ртов шел пар. Солнечные лучи, пока еще слабые, пятнами падали на потолок палатки сквозь листву. А я чувствовала себя так, будто мне десять лет и у меня сегодня день рождения. Откуда такая радость? Я вчера сочинила хорошую мелодию? Ах, да. Я познакомилась с хорошей мелодией. Или картиной. С необычным человеком – майором Розановым. И то, что он сейчас где-то рядом, и я скоро увижу его яркое лицо и услышу высокий резковатый голос, буквально подбрасывало меня над кроватью. Точнее, над холодным полом палатки… Нет, все равно я так не усну, пойду разомнусь.

Я гусеницей выползла из мешка, немного пригладила волосы и, как была, в измятом спортивном костюме, неумытая, полезла наружу. Кого стесняться – наверняка все еще спят.

Когда я отстегнула вход палатки, меня обдало ледяными каплями: ночью выпала сильная роса. Поеживаясь, я выпрямилась и встала в такую же ледяную траву, которая холодила щиколотки. И застыла, услышав пение.

– Я сегодня до зари встану. По широкому пройду полю… Что-то с памятью моей стало: то, что было не со мной, помню… – выводил кто-то негромко, хорошо поставленным голосом. Я сразу узнала в нем вчерашние резковатые нотки. Но они не резали ухо, потому что смягчались низкими обертонами, которые теперь, при пении, были ясно слышны. Вот почему его смех настолько ниже голоса! Пожалуй, у него не чистый тенор, а тенор-баритон…

Я вышла из-за палатки уже в полном восторге и, глядя на майора Розанова, то есть Колина, который сидел на корнях раскидистой ели, сказала:

– Ничего себе, как ты в ноты попадаешь! Где это ты научился петь?

Пение оборвалось. Колин взглянул на меня неожиданно хмуро.

– Где-где… От уголовников, которые в предвариловке «Мурку» распевали.

– Правда, что ли? – опешила я.

Он раздраженно выдохнул сквозь зубы:

– Ну конечно, нет. Я в музыкальной школе семь лет учился, был солистом в хоре, нас даже по телику пару раз показывали.

Я чуть не сказала «но ты же полицейский» и вовремя сообразила, что одно другому не мешает. А еще догадалась, что мое восклицание про «попадание в ноты» прозвучало для него обидно, как снисходительная похвала трехлетке, который нарисовал каляку-маляку. Я уже открыла рот, чтобы извиниться, но Колин вскинул взгляд, и в нем не было уже и следа хмурости. Со вчерашней открытой улыбкой он сказал:

– Да-да, я как в том анекдоте: «Этот дебил еще и поет». Не бери в голову. А ты чего проснулась? Я тебя разбудил, что ли, своими руладами?

– Нет, просто не спалось, бодрость какая-то, решила проветриться… – я нерешительно потопталась в мокрой траве. Колин, тут же вскочив, царским жестом указал мне на освободившийся еловый корень, а сам плюхнулся на собственную куртку.

– Проветриться – это правильно, – сказал он одобрительно. – В палатке духотища, а в моей машине, где я ночевал, – еще хуже. Я собирался свою утреннюю разминку делать, когда роса чуть просохнет. Давай со мной?

– Ну ладно, – согласилась я без особой уверенности. Кто знает, какие там разминки у полиции. Но и уходить тоже не хотелось.

При дневном свете лицо Колина казалось еще более интересным, чем вечером – резкие линии смягчились, в темно-коричневых волосах появился оттенок рыжины, а взглянув ему в глаза, я увидела, что они не равномерно-карие, а чайного цвета и с черным ободком по краям радужки. Это мне удалось разглядеть, потому что он тоже смотрел на меня, по-своему – внимательно и будто сканируя. Пока солнце сушило траву, мы еще поболтали о том-о сем: о музыке, об учебе в музыкальных школах, о выступлениях; потом я напела ему несколько своих песен и получила большое одобрение. Говорить с Колином было очень легко – может быть, потому, что он был полицейским и мог к любому найти подход, но мне хотелось думать, что у нас есть что-то общее.

Наконец трава подсохла и Колин, как обещал, начал показывать мне свою разминку. К счастью, это оказались обычные упражнения, которые мы делали на растяжке, когда я ходила в фитнес-клуб. Но полицейский и здесь сумел меня ошарашить – у него оказалась какая-то изумительная для его возраста и тем более роста гибкость. Сегодня на нем, как и на мне, был видавший виды спортивный костюм, и в этом-то костюме он радостно уселся на поперечный шпагат.

– Ничего себе! – не удержалась я и, вскочив, обежала его кругом от восторга.

– Поперечка у меня проще идет, как у всех мужчин, из-за строения таза, – объяснил Колин улыбаясь, – видимо, мой энтузиазм его смешил. – Вот на продольный сейчас посмотришь, как я мучаюсь. Фиг сядешь. На правую ногу еще туда-сюда. А на левую никак.

В доказательство своих слов он встал и снова разъехался, на этот раз в продольный шпагат. И тут же воскликнул недовольно:

– Ну, чего я говорил? Видишь – до земли не доходит. Зараза. Только позавчера тренировал. Слушай, ты можешь мне на заднюю ногу сесть?

– Что?! – опешила я и попятилась.

– Ну на ту ногу, которая назад протянута, сядь, пожалуйста, – скороговоркой объяснил Колин, нетерпеливо морщась. – Ты своим весом ее до земли догнешь.

– Да ты что! А если я тебе чего-нибудь сломаю?

– Чего?

– Ну, не знаю… связки порву.

– Ой, да ладно. Просто не прыгай со всей дури, а сядь нормально. Если что, я тебе скажу. Давай, давай.

Под его давлением я подошла к «задней ноге» и примерилась, чувствуя себя суперстранно. Ни с какими мужчинами (да и женщинами) я такого не выделывала – ни в дружбе, ни на свиданиях, ни в браке. С другой стороны, может, он действительно такой простой и без комплексов. Разные люди бывают… Тем более полиция…

Опершись о плечи Колина, я как могла аккуратнее уселась верхом ему на ногу. Нога действительно подалась вниз, мое туловище наклонилось вперед и прилипло к его спине, а руки проскользнули и свесились с плеч на его грудь. Так мы и остались в этой страной позе, похожей на извращенное объятье из Камасутры. Я иногда испуганно спрашивала, не больно ли ему, а он отвечал: «Все нормально, не дергайся». Еще вчера я даже не осмелилась думать о том, чтобы потрогать его волосы, а сейчас невольно лежала на них щекой – они оказались действительно жесткими, как конская грива. Я чувствовала, как он дышит – довольно часто, видимо, все-таки было тяжело или больно в шпагате, и пару раз он взял меня за руки, чтобы подтянуть в более удобную позу. Руки у него оказались жесткими, будто в мозолях, и холодными, а хватка – просто железной, будто меня машина какая-то подтягивала, а не человек.

Не знаю, сколько прошло времени, – я как-то потеряла ему счет – когда наконец Колин удовлетворился своим поперечным шпагатом и разрешил мне слезть. Но теперь при каждом упражнении дотрагивался до меня, будто между нами сломалась какая-то преграда. Хотя «троганья» эти были вполне невинными: он то давил мне на спину, помогая сложиться пополам, то тянул за руку, то выпрямлял коленки.

– У тебя тоже растяжка неплохая по природным данным, – сказал он наконец, почти завязав меня в позу лотоса. – Но надо регулярно заниматься.

– А ты занимаешься?

– Ага. Почти каждый день, много лет. Ты посмотри, какого я роста – мгновенно же связки костенеют. Про возраст вообще молчу. Это в детстве я был гибкий и мелкий.

– А я и в детстве была такая же, как сейчас. Меня в кружок акробатики не взяли, потому что я кувыркаться боялась.

– Кувыркаться? Да ты чего! Это же легко. Хочешь научу?

– Нет, я боюсь свернуть шею, а у меня на ней голова. А головой я пишу музыку!

– Можно подумать, я головой только ем. Я ею расследую – и то ничего. Да не бойся ты!

Я смеялась и отнекивалась. Колин, тоже смеясь, несколько раз показательно кувыркнулся туда-сюда по траве, а потом вдруг подскочил, взял меня в охапку и сделал какое-то мягкое движение руками. Земля перевернулась и встала на место, страшный кувырок остался позади.

– Ой, как это? Я ничего не поняла! – призналась я, весело глядя на него сквозь застрявшие в волосах травинки.

– Ксюш, я же тебе три раза сказал – опирайся на плечо – и сохранишь свою драгоценную голову. До тебя все равно не дошло, но я тебе нужную позу придал механически, – Колин повертел руками, будто лепил снежный ком. Дальше мы просто смотрели друг на друга с дурацкими улыбками довольно долгое время, пока у него громко не завибрировал телефон. Он глянул на экран и сразу подобрался, входя в рабочий режим.

– Так, пошли всех будить. Пора в деревню ехать спектакль давать.

* * * * * * * *

Когда проснулся отряд, я поняла, что это утро было бодрым и прекрасным исключительно для меня: большинство наших сегодня выглядело как побитые собаки. Иван Иваныч жаловался на сердце, и Алена, которая сама была довольно бледной, вручила ему какую-то таблетку. Я, в свою очередь, протянула ей стакан чаю и миску с кашей, разведенной кипятком.

– Спасибо, – она чуть оживилась и, потирая висок, медленно отпила из стакана.

– Что, чаек дают? – к нам подошел Вадим. – Вот это дело…

– Тебе, может, сахар нужен? Ложка? Кашу развести? – начала спрашивать я. Он хмыкнул:

– Ничего не надо, дай попить спокойно. Ты чего-то, Ксюш, такая бодрая с утра, как под грибами. Мент этот, что ли, на тебя действует?

– Он всех напряг, – к нам подошла еще и Лена, и я сразу сунула ей чай. – Спасибо, Ксюш… Он вчера меня расспрашивал так быстро, я даже не знаю, может, что-то лишнее сказала. Теперь вот боюсь. Реально допрос был какой-то. Мы-то ему в чем виноваты?

– И держится он странно, – подхватил Вадим. – Как будто его все вокруг обожать должны.

– Может, привык к тому, что правда многим нравится, – сказала я. – С его-то красивой внешностью.

Лена с Вадимом одновременно поперхнулись чаем. Потом Лена сдавленно прокашляла:

– Кто красивый?! Он на цыганского бомжа похож.

– Ну, не на бомжа и не на цыгана, – попыталась, как всегда, смягчить чужую резкость Алена, – но что-то такое, не знаю… Азербайджан? Нос у него, конечно, крупный, и глаза немного… навыкате.

– А когда он говорит, у меня от его голоса аж в ушах чешется, – Вадим в доказательство поскреб ухо пальцем свободной руки.

Я смотрела на них в молчаливом изумлении. Неужели Колин больше никому, кроме меня, не показался красивым или даже симпатичным?

– Внешность у него довольно яркая, – сказала я наконец осторожно. – Мне кажется, все-таки кому-то может понравиться. Волосы длинные, рост большой.

– Это правда, – поддакнула Алена. – Многие девушки, особенно кто помоложе, такое любят.

– И при чем тут цыгане? – добавила я обиженно.

– Про цыган не знаю, но что он из каких-то черномазых – это факт, – Вадим громко отхлебнул из своего стаканчика.

– Невежливо, но в целом верно, – раздался высокий резкий голос над нашими головами, и неизвестно откуда взявшийся Колин встал между Леной и Вадимом, раздвинув их плечом. – Только у меня в предках арабы, а не цыгане. Ксюш, ты не могла бы мне сделать черномазый, как я сам, кофе?.. То есть молоко не добавляй. И сахар не надо. А ты, Вадик, сбегай, будь ласка, собери сюда ко мне всех ваших. Я информацию проговорю.

Вадим ушел со смущенным кивком. Наверняка ему было неловко за «черномазого», но Колин вовсе не выглядел задетым. Получив свой горький черный кофе, он принялся как ни в чем не бывало болтать с Аленой и Леной. Пока что, кажется, только я сумела его обидеть словами про попадание в ноты. Может, пение – его единственное больное место?

Наши собрались минут через пять. Колин медленно повернулся вокруг своей оси, по очереди заглядывая в их заспанные лица, и раздельно произнес:

– Я вам, ребята, хотел дообъяснить, что такое подписанное согласие о неразглашении. Это значит, что вы не можете говорить, чем мы тут занимаемся, не только в соцсетях, но и в личных звонках и переписках с родственниками. Для родственников мы выдумаем общую легенду, телефоны будете сдавать мне на проверку. Я еще почему эту поляну выбрал? Тут интернет и связь ловят, только если на вон ту сосну залезть. Как в деревню выедем, все появится, вот я и предупреждаю вас до деревни.

– А что будет, если проговорится кто-нибудь? – мрачно спросил Иван Иваныч.

– А это смотря по последствиям. От штрафа до реального ареста. Ну вы же тут вроде не дети малые, а пришли помогать. Понимаете сами.

– Вот в таком случае, что мы не дети малые, я лично не согласен на проверку телефонов, – подал голос ДядяТоля, нервно потирая седой подбородок.

– Почему?

– По тому, что вы же и сказали. Мы вам помогаем добровольно. Люди здесь все надежные. Можете поверить моему слову, я отрядом уже сколько лет руковожу. Каждого знаю, – он убедительно кивнул, и мы все невольно повторили кивок за ним. Это была правда: ненадежные и жуликоватые люди никогда не задерживались в отряде, а слово ДядиТоли всегда было железным, когда дело касалось волонтерской работы. Я даже немного выпрямилась, чувствуя внутреннюю гордость от того, что принадлежу к такому сообществу.

На Колина это все не произвело ровно никакого впечатления.

– Вы же мне гарантий не дадите за других, – сказал он прагматично. – Да и сами запросто чего-нибудь ляпнете. Давайте телефоны – и все, не надо никакого пафоса.

– При чем тут пафос! – Дядя Толя глянул на Колина неприязненно. – Мы просто друг другу доверяем. А с вами какой-то концлагерь начался.

– Концлагерь? Лагерь. Пионерский, – Колин перечислил, быстро загибая пальцы: – Капризничаете, по сто лет просыпаетесь, спорите по ерунде… Скоро буду вас без обеда оставлять и мамам звонить. Чего я не видал в ваших телефонах? Вы меня ничем не удивите: ни порнухой, ни радикальными взглядами, ни даже наркотой. Ей другие подразделения занимаются. А телефоны нужны для общей легенды, как я и сказал. Трудно синхронизировать столько народу.

Еще несколько человек заговорили, что просмотры телефонов – это уж слишком, кто-то попытался что-то спросить, но Колин разговоры уже закончил. Хлопнув в ладоши, он скомандовал:

– В деревню поехали: слухи пускать. Только не все. Сейчас отберу человек пять-шесть…

Оказавшись в отобранных людях, я не очень удивилась – мы все-таки хорошо утром… пообщались, если можно так выразиться. То, что туда вошел ДядяТоля, меня удивило больше, но потом я поняла логику: глава отряда обычно самый приметный человек, его больше всех и запоминают. Еще Колин выбрал Алену и Катю с Димой – наверняка ему нравилось их спокойствие, и молчаливого Артура, худого и жилистого автомеханика, который вообще не любил болтать и говорил исключительно по делу.

В таком составе мы поехали в деревню. Колин дал нам четкие инструкции: разделиться на группы, заходить в каждый магазин, особенно если там есть очередь, и, пока стоим, громко обсуждать, что поиски не удались и мы уезжаем.

На словах это выглядело понятно, но в реальности оказалось очень неловко. Стоя среди старушек и детей, гремящих мелкими монетками, в каком-то крошечном сельпо, Алена деревянным голосом говорила мне:

– Жаль, что не получилось мальчиков найти.

– Да, – соглашалась я так же деревянно, стараясь перестать нервно переминаться с ноги на ногу. – Но что делать, если нигде их нет.

– Нигде. А теперь меня уже работа ждет.

– И меня.

– Да…

– Ну вот…

Колин вертелся неподалеку, делая вид, что разглядывает холодильник с пивом. От наших реплик его выразительное лицо каждый раз морщилось, как от фальшивых нот. Наконец он, видимо, понял, что мы безнадежны, и, повернувшись, громко заговорил сам:

– Девчонки, а что мы с вами поделаем? Тут ни черта не сделать: связи нет, коптер не пролетит, лес заболоченный. И мне тоже говорили – расследуй. А чего тут расследовать? Пошли в лес да и заблудились. Все.

– А как же?! – вдруг охнула, поворачиваясь к нему, одна из старушек. – Вы же матери Димки, Ирке, сказали вчера, что обязательно найдете пацанов! Что все сделаете!

– Гражданка, мы все и делаем в рамках наших полномочий, – лицо Колина на этой фразе приобрело то скучно-равнодушное выражение, какое я часто видела на лицах других полицейских – будто от человеческих чувств он отгородился заслонкой. – Но я занимаюсь убийствами, а не потеряниями в лесу. Мы выяснили, что состава преступления нет. Лазить по вашим буреломам я не буду, извините.

– Матери его это скажи! – выкрикнула расстроенная старушка. – В глаза ей!

– А точно, – согласился Колин. – Надо к родственникам пацанов зайти сообщить.

– Что сообщить? – переспросила я испуганно.

– Ну, что я не буду вести их дело, потому что дела никакого нет.

– Но ведь т… – я вовремя сообразила не «тыкать» ему на людях и поправилась: – …вы же им вчера пообещали, что сделаете все возможное…

– Я и сделал.

– И успокаивали их.

– А теперь расстрою. Что делать, такова жизнь.

С этим философским (или скорее людоедским) высказыванием на устах он покинул магазин. Мы с Аленой, как было договорено, вышли позже, купив не очень нам нужные черствые булки.