Читать книгу Sketch о жизни наших современниц. Часть 2. Моя идеальная женщина - Лана Фоксс - Страница 3

Фантом:

«За что мы любим наших женщин?

За скромность, верность, красоту.

За то, что дарят нам надежду,

Любовь, заботу и мечту», -

услышала я вдруг раздавшийся из-за спины катрен, когда сидела в уютной кофейне февральским, сизым вечером, глядя в окно и в ожидании моего первого интервьюируемого визави. Я обернулась и увидела нечто совсем крошечное, светящееся зелено-фиолетовым цветом, по форме напоминающее бабочку и висевшее в воздухе. Осмотревшись вокруг я не заметила каких-либо изменений в поведении находившихся в кафе посетителей, несмотря на то, что это чудо, меняющее свои очертания, как кусочек яркой плазменной массы, все еще болталось около моего уха.

– Ты кто? – спросила я шепотом, думая о том, что я вроде как не сплю, и моя голова вполне себе трезвая, чтобы это «нечто» было галлюцинацией.

– Я Фантом, – ответило нечто, чем сильно меня озадачило, – буду тебе помогать находить правильные мысли в твоей голове.

«Да ладно», – подумала я, еще раз обернувшись вокруг в надежде, что кто-нибудь из присутствующих тоже видит этот странный субъект. Но аудитория была занята поглощением кофейных ароматов и дегустацией дорогих вин, привезенных со всего мира и стоящих на многочисленных полках помещения.

– Да, не ладно, – опять раздался голос, чем-то напоминающий произносимое младенцами «агу», и субъект мгновенно влетел в мое ухо, вызвав легкую щекотку где-то внутри головы.

Мне ничего не оставалось делать, как принять происходящее в силу отсутствия возможности как-то повлиять на ситуацию, тем более, что в проеме за стеклянными дверями кофейни появился мой приятель Милош и сняв вязаную плотной резинкой, темно-синюю шапку махал мне рукой.

«Вот теперь слушай, что мужчина хочет от женщины, а главное наблюдай за тем, что он ей может дать, судя по тому, как он себя позиционирует», – мурлыкал в моей голове голос Фантома, мешая мне сосредоточиться на тех вопросах, которые я подготовила для интервью с прототипами геров моих будущих новелл.

Милош Милковский снял свою незамысловатую шапочку, совершенно не соответствующую его образу респектабельного джентльмена, который прилип к нему намертво и коим он действительно был и в жизни, и на службе. А служил он в Торговом представительстве одной из европейских стран и занимался экспортом или, может быть, импортом.

Фантом шипел мне в ухо, пока я перебирала в руках сложенный вчетверо лист бумаги с перечнем подготовленных вопросов:

– Порядочный. Вот так бы я его охарактеризовал на первый взгляд.

Милош вошел в заполненный посетителями зал антуражной и востребованной народом кофейни с вполне демократичной обстановкой. Он протер слегка запотевшие с мороза очки и спустился внутрь по небольшим ступенькам. От него так и веяло северной Европой. Ничего лишнего, яркого, кричащего. Лаконично, но в то же время импозантно и очень дорого. Черная кашемировая водолазка была заправлена внутрь темно серых брюк из дорогой плотной шерсти, поддерживаемых нешироким, черным, кожаным ремнем без аляпистых пряжек. А на руке, из-под рукава водолазки слегка виднелись престижные часы Patek Philippe. Слегка седеющие виски на коротко стриженных волосах вполне соответствовали его возрасту «чуть за пятьдесят». И выглядел он очень деловым и очень подтянутым, и даже слегка претенциозным.

– Приветствую, – поздоровался Милош, присаживаясь на соседний стул,– рад тебя видеть.

– Привет, – ответила я, немного замешкавшись под его внимательным взглядом.

– Выпьем по чашке кофе? – предложил он.

«Мог бы и что-нибудь посущественнее предложить», – захлюпал в моей голове Фантом.

«У нас не свидание, а деловая встреча», – ответила я нахальному Фантому, совершенно не разбирающемуся в этикете.

«С дамами не бывает деловых встреч», – продолжал занудствовать Фантом.

«Какой ты не современный. И вообще ты мне мешаешь», – пыталась я заткнуть свистящего мне в ухо нового, зелено-фиолетового приятеля, так и не ответив ничего задавшему мне вопрос Милковскому.

Но, тут на мое удивление Милош встал, оставив меня в состоянии легкого недоумения, и пошел в сторону баристы, который готовил кофе всякими способами и заодно продавал упаковки с кофейными зернами различных сортов и прожарки за какие-то баснословные деньги.

– Я заказал два больших «Американо», – сказал вернувшись Милош.

Конечно меня это немного огорчило и озадачило. «Американо» я вовсе не хотела, потому что любила карамельный «Раф» или на худой конец «Капучино» и с бОльшим удовольствием выпила бы его. Но дареному коню, как говориться, в рот не смотрят, поэтому я поблагодарила Милковского и развернула-таки листочек с вопросами.

Милош посмотрел на меня внимательно, потирая ладонью свой покрытый крупными бороздами морщин лоб и сказал:

– Я почему-то думал, что тебе больше нравится «Капучино». Но мой несносный снобизм не позволил мне заказать в это время суток молочный напиток, – и чуть помедлив добавил, – Ведь ты наверняка знаешь об этом.

«Вот скряга», – шуршал своими крыльями Фантом, чем бесил меня и не давал сосредоточится.

«Еще одна такая выходка и я вынуждена буду прервать мою встречу», – ответила я надоедливому субъекту, копающемуся в моих мыслях.

«Хорошо, хорошо. Можешь давиться этим «Американо». Оно-о-о к тому же еще и осты-ы-ы-нет минут через пятнадцать и превратиться в несъедобное коричневое пойло. Я бы заказал легенький апереивчик, ну или хотя бы стакан воды», – гундосил незваный субъект.

– Пожалуй закажу еще бутылочку воды. На такой ответственной встрече лучше не пить крепких напитков, – вдруг сказал улыбнувшись натянуто Милош, решив за нас обоих, и позвал рукой официанта.

Наша беседа проходила в неожиданной для меня манере. Я, как человек творческий, любила поболтать, Милош напротив, был сдержанным в своих комментариях, довольно замкнутым и как-то нарочито вежливым. Но что мне нравилось в нем больше всего, так это полное отсутствие какого-либо сленга и лишних слов. Возможно в силу того, что он часто говорил на иностранных языках, его предложения были четко выстроены с точки зрения всех грамматических и фонетических правил, а слова не имели никаких двойных смыслов. И мне, в то время, конечно, когда не мешал Фантом, думалось, что такой характер и такие манеры поведения формировались у него в глубоком детстве, когда у него отсутствовала возможность бесшабашно гулять по улицам, как у меня например, или заниматься всякой чепухой с беспечными ровесниками мальчишками. Ведь, как оказалось, рос он в непростых условиях постоянного ограничения, когда в буквальном смысле все его раннее детство прошло в постоянном заточении за высоким забором отечественного посольства одной из европейских стран. И именно там создавалась картинка его будущей жизни, посвященной служению Отечеству. Там он изучал самые сложные языки финно-угорской группы, много читал и общался преимущественно с дедом, который занимал высокий пост в Посольстве и принимал знаковые решения для нашего государства. С тех самых лет под влиянием традиционных устоев Милош не понаслышке видел, что такое честь и достоинство. Он понимал, что достойная жизнь – это не умение красиво и приятно проводить время, а некое композитное понятие, объединяющее в себе совесть, память, возможность прямо и честно смотреть людям в глаза. Об этом и многом другом рассказывал мне мой первый герой. Но самое примечательное, что от этой недолгой встречи у меня остались самые теплые и восторженные воспоминания о редких качествах людей, способных на высокие чувства.

***

Стокгольм как всегда был серым из-за плотно нависающих темных туч, сливающихся в водной гладью акватории скандинавского полуострова, редко освещаемого солнечными лучами особенно в это время года. Несмотря на то, что уже давно наступил декабрь, и на улицах появилась красочная иллюминация, город по-прежнему казался погруженным в мрачную хандру. Но тем не менее, когда в вечернее время, мало чем отличающееся от дневного по количеству осязаемого света, на всех окнах загорались характерные новогодние атрибуты – треугольные адвенты, настроение улучшалось, и большая часть населения столицы Швеции перемещалась на мощеные площади, где располагались пестрые, рождественские ярмарки с горящими ярким пламенем кострами, на которых готовили вкусные стейки.

Следуя выработанной годами традиции Милковский прогуливался ежедневно к набережной, передвигаясь в сторону рыцарского острова Риддархольмена, который поражал его своей отточенной строгостью и внешней простотой, что отличало, по правде говоря, всю Швецию от пестрого, порой до безрассудства мира. Как правило, он передвигался от станции Гальмастан столичного метро, куда приезжал из Торгпредства, по выложенному булыжниками мосту, наблюдая за белоснежными лебедями, плавающими в заводи между Королевским замком и массивным зданием Ригстага. Его офис находился на улице Рингвёген, где он работал уже много лет и обеспечивал планомерное долгосрочное сотрудничество на благо любимого отечества, помогая российским экспортерам и другим участникам внешнеэкономической деятельности выйти на шведский рынок. Его основным занятием в течение последних пятнадцати лет было содействие российским компаниям в поиске партнеров и проведении переговоров, предоставлении информационных материалов по рынку товаров, оказание помощи с логистикой и сертификацией. По роду деятельности ему часто приходилось бывать в центральной части Стокгольма, где располагался МИД Швеции и другие ведомства.

В этот пятничный вечер Милош следовал знакомым маршрутом, чтобы встретиться с той самой, единственной, которая ждала его около площади, где находился центральный каток. Он шел и думал, насколько зыбким может быть счастье, как та самая бабочка, эффект от присутствия которой резко меняет правила жизненной игры. Сейчас он чувствовал себя счастливым. Для него понятие счастья было очевидным и каким-то приземленным. В глубине души он отчетливо осмысливал, что счастье это одномоментное понятие блаженного всплеска, а с другой стороны он был на столько реалистичным, что не ожидал от жизни никакой ошеломляющей эйфории, и мог находиться в состоянии постоянного счастья только потому, что ему было просто хорошо и не надо было куда-то бежать, и думать: выживешь или нет.

Память частенько возвращала Милковского в те годы, когда он пошел в первый класс посольской школы в той самой европейской стране, где закладывался его менталитет, и в которой тогда начались военные действия.

…

Точно по расписанию закончились уроки в классе и Мика, как его называла бабушка, собрав учебники и тетради в школьный рюкзак направился вместе со всеми первоклассниками в столовую посольства, где обычно обедал. Но на лестнице их встретили обеспокоенные взрослые и родители. Взволнованный дедушка не говоря ни слова схватил Мику в охапку, и побежал, перепрыгивая через несколько ступенек широкой, мраморной лестницы, ведущей к выходу. У дверей уже стояло много танков и другой военной техники, которые прибыли из советских частей для охраны границ посольства и обеспечения защиты его сотрудников. Маленький Мика зажмурил глаза и крепко вцепился в шею деда, когда внезапно загудела сирена, и все стоящие на улице танки включили свои двигатели. Он был еще слишком мал, чтобы понимать всю серьезность надвигающейся катастрофы, но от распространяющегося с огромной быстротой страшного грохота и воя сразу начал плакать. Испуг, который он испытал в ту минуту, остался в его памяти навсегда.

Добравшись до посольской квартиры, которая располагалась на первом этаже трехэтажного особняка, построенного в начале XIX века, и где они семьей жили вот уже пять лет, дедушка, миновав стоящие вплотную к двери танки, вбежал внутрь. В коридоре толпились военные, и бабушка по очереди приглашала их на небольшую кухню, где любезно кормила всем, что было в доме. Из-за стихийности происходящих событий танкистам еще не подвезли необходимое продовольствие, и, судя по начавшимся обстрелам в центре города, ждать его быстрого появления не приходилось.

– Здравствуйте, товарищи, – поздоровался дед, сажая заплаканного Мику на стоящий возле чугунной решетки камина, объемный, кожаный стул, – Принимаете пищу?

– Так точно, Владимир Николаевич, – отчеканил старший офицер в шлеме танкиста, который показался Мике огромным и сильным.

Тот подошел к смотревшему на него с восхищением маленькому мальчику и обхватив его за плечи произнес:

– Ты ничего не бойся, братишка. Мы никого в обиду не дадим. А бабушка у тебя золотая. Она, как добрая фея, всех нас накормила и напоила. А еще она ласковая и заботливая. Береги ее Мика.

– Евдокия Дмитриевна разрешите поблагодарить Вас за оказанное гостеприимство, – обратился к бабушке старший офицер и собрав всех остальных военных вышел на улицу.

И может быть именно в эту самую минуту у Мики сформировался уникальный образ той самой лучшей, самой родной, самой теплой и самой любимой женщины, после чего многие последующие годы он не мог найти хоть что-то его напоминающее и ему соответствующее.

– Дуняша, собирайся, – сказал дед, – отправляю тебя и Мику на Восток. Будем эвакуировать всех членов семей посольства.

Бабушка сняла надетый поверх закрытого, темно серого, бархатного платья передник и слегка поправив собранный на голове пучок светлых волос произнесла:

– Хорошо, Володя.

Она безмолвно ходила по комнате, собирая в дорогу вещи и необходимые предметы. Мика сидел неподвижно на кожаном стуле и только смотрел на быстрые передвижения бабушки и дедушки по квартире. Через несколько минут нехитрая поклажа из трех чемоданов была собрана, и бабушка налив в тарелки остатки приготовленного ей супа позвала внука с дедом за стол.

– Ну, вот Милош. Отправляешься в дальний путь на Восток. Теперь ты главный мужчина. И ты отвечаешь за бабушку. Береги ее, – сказал очень серьезно дед и вздохнул так, что у Мики защемило сердце.

– А ты? Ты с нами не поедешь? – вырвалось из уст мальчика.

– Нет, внук. Я остаюсь здесь. Это мой долг.

Мальчик смотрел на деда пронзительным умным взглядом, и вдруг сам в своих глазах стал таким большим и таким взрослым, что у него тут же исчезли слезы, и как-то выпрямилась спина. Он чуть нахмурил пока еще совсем светлые брови так, что на переносице образовались две параллельные складки. Его сердце перестало скакать и начало биться равномерно от осознания того, что он теперь главный мужчина. Последнее слово «долг», произнесенное дедом стало для мальчика тем самым ориентиром, тем вектором, по направлению которого и была выстроена вся его последующая жизнь.

Через несколько минут Мика вместе с бабушкой залезли в кабину танка и долго, долго ехали в неизвестном направлении, которое называлось «на Восток».

Пожалуй, это была самая длинная и протяженная дорога в его жизни. Во всяком случае все его дальнейшие перемещения по стране и по миру, коих было предостаточно и в различных направлениях, уже не казались Милошу столь важными и столь значительными. В совсем еще детском мозгу мальчика тогда начали возникать совсем не детские мысли о том, что его дед – герой, и он сейчас будет вместе с танкистами защищать дом и территорию нашей родины, оставшиеся на той далекой уже земле, где теперь клокотала война. Мика гордился, что у него такой смелый и мужественный дед, и очень хотел быть на него похожим. А молчаливая бабушка, сидевшая рядом в тесной кабине танка, крепко прижимала его к себе и тихонько гладила по кучерявой голове, источая тонкий аромат нежных фиалок.

На Восток. Так говорили все, находившиеся и перемещавшиеся вместе с ними. Что такое этот Восток, Милош не знал. Он запомнил только железнодорожные вокзалы, пересадки на поезда, стук колес и полные вагоны уставших и голодных людей.

Потом была Москва и долгие ожидания возвращения деда в родной дом. Милош пошел учиться в одну из московских школ и по-прежнему жил с любимой бабушкой, в то время как родители находились в длительной командировке, о которой говорить в доме было не принято. В течение последних пяти лет Мика каждую неделю писал деду письма о том, как он оберегает бабушкино здоровье, помогает ей по хозяйству и ходит в магазин за хлебом и за молоком. В тот период Милковский сильно повзрослел не по годам. По наставлению бабушки он продолжал активно изучать языки, поэтому времени на общение с друзьями оставалось не так много. В силу этих обстоятельств характер его формировался соответствующим. Он чувствовал всегда состояние некоторой окукленности, замечая, что его внутренне пространство было более широким и важным, чем то, что происходило снаружи и привлекало большинство его сверстников.

В школьные годы в отличии от многих одноклассников Милош много читал, причем такой литературы, которой в школьной библиотеке не было и уж тем более не было в образовательной программе. Домашняя же библиотека, бережливо собранная несколькими поколениями домочадцев, насчитывала более двух тысяч книг разных жанров. Более всего Мике нравилась зарубежная классика. Поначалу он перечитал всего Джека Лондона, Деффо и Стивенсона. Однако, просто приключения ему со временем надоели, и тогда он переключился на романтическую литературу, такую как «Три мушкетёра» Александра Дюма. Заботливая бабушка искренне настаивала на углубленном изучении русской классики, рекомендуя внуку произведения Чехова, Гончарова, Достоевского. Однажды среди плотно поставленных в ряд собраний сочинений Ивана Тургенева Милошу попались произведения Джейн Остин. Именно они во многом помогли разобраться юному девятикласснику в таком понятии как порядочность. Именно здесь он находил ответы на многие вопросы, терзавшие его в силу не сформировавшихся отношений с девочками. Из-за своей нерешительности, скорее всего обусловленной отсутствием элементарно свободного времени, как-то осмыслить свои впечатления и желания, побуждаемые женским полом, которые только, только начинали появляться и проявляться при естественном взрослении, он по большей части полагался на знания великих писателей, нежели на советы, которые мог бы получить от более смелых мальчиков, которые активно общались с одноклассницами. Его тщетные попытки привлечь к себе внимание, казалось бы, тронувшей его душу Леночки с кудрявыми, заплетенными в две косички волосами, которая на всех уроках сидела на первой парте, так и не увенчались успехом по причине его природной застенчивости, оставив след футуристической незавершенности и легкой грусти. А вот женский образ героини прочитанного им романа «Гордость и предубеждение», который перекликался невидимыми нитями с лучшими качествами любимой бабушки, отложился в памяти, как идеал мужской мечты.

После возвращения деда Владимира Николаевича в Москву судьба внука была окончательно решена, и Милковский поступил в МГИМО, выбрав дорогу служения Отечеству. Положительные черты характера Милоша, такие как обязательность, надежность и спокойствие, требовались для последующей его профессиональной деятельности, связанной с постоянными коммуникациями в международной сфере интересов страны. Единственное, что его беспокоило в последующем при принятии ответственных решений в отношении будущей карьеры, это отсутствие амбициозности, опять же не сформировавшейся в результате существенного влияния на его мировоззрение доброй и совершенно не тщеславной бабушки.

За время своего пребывания в суровой Скандинавии взгляды Милковского на жизнь и окружение сильно изменились. Его мягкотелость с годами улетучилась, уступив дорогу твердости и решительности, а в некоторых случаях и бескомпромиссности. Если и раньше Милош не был стеничным экстравертом, то спустя десять лет своей непрерывной службы в рамках делового этикета он понял, что круг общения значительно сузился. Теперь ему стало с кем-то неинтересно, а кому-то стало не интересно с ним. Какие-то друзья уже ушли в мир иной, а новые уже не появлялись в силу ограниченности возможностей рассказывать кому-либо о свей жизни. Наступило время отрешенности и отстраненности от неспокойного, насыщенного суетой мира. С людьми он сходился неохотно, однако, если это происходило, то уже навсегда сохранял теплые отношения.

Несмотря на свою нарастающую аскетичность, Милковский любил поиграть в гольф в клубе «Лидингё», куда по выходным захаживал с приятелями из экспортного отдела. Прельщало его такое времяпрепровождения еще и тем, что Швеция не смотря на то, что являлась, как известно, одной из самых цивилизованных стран мира с развитой феминистической культурой, придерживалась негласных правил, следуя которым посещение гольф-клубов женщинами было не принято. Здесь часто велись деловые разговоры, для которых требовался определённый настрой, и присутствие женского пола сказывалось бы не благоприятно для подобных «встреч без галстуков».

Прохладным июньским утром, после долгого перелета из Нью-Йорка, Милковский возвращался в стокгольмскую квартиру, завернув в единственную открытую в пять часов утра точку питания круглосуточного Макдональдса. Быстро приняв душ и заглотив теплые наггетсы с горчичным соусом Милош лег на кровать, намереваясь отдохнуть хотя бы несколько часов перед предстоящей встречей с торговыми представителями разных стран, которые должны были подъехать в офис на Рингвёген к двенадцати часам для проведения переговоров по кобальтовым контрактам.

Рынок кобальта относился к высоко спекулятивному и требовал профессионального уровня концентрации. Милковский прибыл на работу и уже принимал делегации, любезно приглашая всех в конференцзал. На переговоры съехались представители рафинированных англичан -любителей покататься на белоснежных яхтах, американских «rednecks», типичных республиканцев, синекожых африканцев, вызывающих неоднозначное отношение по причине того, что несмотря на развитую современную цивилизацию продолжали использовать на шахтных разработках детский труд, легкомысленных французов, озабоченных только своим желанием вкусно поесть и выпить и своеобразных японцев, отличающихся предсказуемостью и прямолинейностью, но что подкупало, обязательностью при любых обстоятельствах.

После обсуждения предложений поставщиков были приняты решения о заключении многочисленных контрактов в пользу немецких и американских потребителей редких металлов, которые использовали их в авиационной области при производстве двигателей для самолетов и ракет.

– Милош, – обратился к Милковскому его коллега и приятель Антон, – я подготовил программу отдыха для делегаций и готов подать транспорт для перемещения гостей.

– Хорошо, – ответил Милош, потирая глаза, слипающиеся от долгого недосыпа в течение последних суток.

В завершении деловой встречи Милковский пригласил всех присутствующих членов делегаций расслабиться и посетить гольф-клуб «Лидингё» с последующим гала-ужином под аккомпанемент квартета классической музыки.

Несколько представительских машин по очереди останавливались у ворот, ведущих в зону отдыха клуба. Выходящие из автомобилей гости восхищались ухоженностью территории и ровному, зеленеющему за забором полю для гольфа. Из фургона стального цвета, управляемого Антоном, начали выглядывать темнокожие африканцы, один из которых остановился у открытой двери и подал руку единственной даме, оказавшейся в этой компании. Как оказалось, это была сестра Антона, приехавшая на экскурсию в Швецию и случайно попавшая в гольф-клуб. Она была не похожа на холодных и расчетливых шведок. Даже внешне она существенно отличалась от светловолосых, розовощеких, круглолицых, плотных и, как правило, высоких скандинавских див. Немного смуглая кожа гармонировала с каштановыми волосами, спадающими легкой волной на лицо, а невысокий рост придавал ей изумительную детскость. Рано утром она прилетела из Петрозаводска и сразу заглянула к брату. Брось ее в одиночестве соскучившийся брат не сумел и взял с собой в «Лидингё». Конечно же, с негласными правилами шведского клуба она не была знакома, а попросту ей некуда было податься на те несколько часов, которые спонтанно приключились у Антона из-за необходимости срочно обсудить важные деловые вопросы. Теперь она скромно сидела на плетеном кресле в тени зеленых деревьев и читала книгу, периодически отпивая несколько глотков апельсинового сока из находившегося на рядом стоящем столике стакана. Миловидная, скромная дама сразу привлекла внимание воспитанного и молчаливого Милковского.

Он долго собирался с мыслями, чтобы подойти к привлекательной девушке. Но она вдруг встала с кресла, уловив пронзительный взгляд смотрящего на нее Милковского.

– Меня зовут Минна, – представилась она.

–«Минэнда», – вырвалось у Милоша, что в переводе со шведского обозначало «моя единственная», и по сути это было для его понимания чистой правдой.

– Нет. Я просто Минна. Этим именем меня нарекли в детстве мои дедушка и бабушка, которые жили в Эстонии.

– Имя Вам очень подходит, – ответил первое, что пришло в голову, растерявшийся Милош.

– А мне оно кажется слишком вычурным, – немного грустно сказала девушка, приглашая нового знакомого присесть на стоящий около бассейна с крупномерными рыбками плетеный диван.

– Мне кажется, что Вы с братом совсем не похожи, – продолжил Милош, понимая, что он при всем его долголетнем опыте ведения переговоров совершенно не умеет общаться с девушками.

– Да. Это Вы верно заметили. Брат, кажется, слишком увлечен сейчас игрой в гольф и совершенно забыл нас представить друг другу.

– Ой. Извините. Давайте отложим пресловутый этикет, который нам изрядно надоел на работе. Все же мы не в викторианской эпохе и не на приеме в Букингемском дворце. Я полагаю, мы с Вами люди современные. Поэтому разрешите представиться, Милош Милковский.

– Очень приятно. А можно мне называть Вас просто Мика?

– Меня так называла бабушка. Это получилось бы очень забавно Минна-Мика, – откровенно радостно произнес Милош, – к тому же я еще и Милковский, такая сложилась ми-ми-мишная песенка.

Девушка смотрела на него радостными, сияющими глазами, удивляясь его неподдельной открытости и непосредственности. По началу она даже не могла определить, как на это реагировать. Ведь они встретились впервые, и ничего друг о друге не знали. В то же время Мика не сводил с нее глаз, ощущая не то братскую любовь, ни то дружеское взаимопонимание. Что-то неуловимое и очень теплое витало в воздухе, будто обнимая их и объединяя. Ему казалось, что он давно знаком с возникшим вдруг чувством абсолютной совместимости, которое испытывал еще в детстве, когда его прижимала к себе любимая бабушка во время эвакуации из Европы, в момент вынужденного прекращения работы Посольства из-за случившегося военного переворота.

– Мика, просто Мика, – вдруг произнес Милковский, сам от себя не ожидая, что заговорит расхожей фразой из блокбастера «Бондианы».

– Я так понимаю, что Вы руководите всем этим секретным действом?– решила ему подыграть Минна.

– С чего это Вы взяли, что здесь есть что-то секретное?

– Ну, исходя из того, как Вы только что представились. Я не права? – испугалась быть неверно понятой сестра Антона.

– Мне на минуту показалось, что Вам нужен такой человек рядом, как Джеймс Бонд. Хотя, я на него вовсе не похож.

– Я выгляжу такой беззащитной? – осведомилась девушка.

– Я не умею, видимо, говорить комплименты. Вы мне показались очень нежной и женственной. Поэтому с Вами рядом захотелось казаться мужественней и лучше, чем я есть на самом деле.

– Не знаю, как с комплементами, но Вы достаточно откровенны, – смутилась Минна.

– Наверное, я боюсь упустить момент, – замялся Милковский, не находя нужных слов для светской беседы.

– Может быть стоит что-нибудь выпить? – поинтересовалась дама, почувствовал нерешительность нового знакомого.

– Две Маргариты. Взболтать, но не смешивать, – опять сказал Милош знакомую всем реплику агента 007.

– Я смотрю Вам нравятся ролевые игры? – удивилась девушка.

Откровенно говоря, Милош понятия не имел, что такое ролевые игры. Он настолько был занят работой и настолько был хорошо воспитан в духе лучший традиций деликатности и галантности, что играть в эмоциональные качели он просто не умел. Поэтому и говорил откровенно о том, что чувствовал. Но при этом был он таковым только с теми, кого мог распознать интуитивно, как надежного партнера. В остальных случаях при светских разговорах, особенно с дамами, он предпочитал оставаться замкнутым и малословным.

– Если Вы думаете, что я примиряю на себя роль Джеймса Бонда, то Вы отчасти правы. Но менее всего мне сейчас хотелось бы, чтобы Вы меня таковым воспринимали, – осекся Мика.

– Тогда мы можем с Вами встретиться в другой обстановке, где Вам не нужно выглядеть таким официальным, – предложила девушка, чувствуя неловкость собеседника.

– Согласен, – ответил Милковский, даже не предполагая, что следующая встреча с девушкой мечты состоится только через полгода.

Гости расходиться не хотели. Играли в гольф, пили дорогие вина, особенно французы, и к ночи уже переместились за бильярдные столы. Поэтому сопровождающему делегацию Милошу пришлось скоро попрощаться с Минэндой. Он проводил понравившуюся ему девушку до въездных ворот и отправил в отель на машине Антона.

На следующий день, по решению руководства Милковского ждала поездка на Флориду к американским партнерам, заключившим кобальтовую сделку.

Минна так и не дождавшись ни встречи, ни объяснений недоумевала и не понимала, почему с ней так поступил человек, которому она симпатизировала и которому готова была доверять.

Милош опомнился только на Флориде, судорожно глотая газированную воду в отеле Хилтон, с окнами, выходящими на Атлантику. Наблюдая за набегающими на песчаный берег океанскими волнами сейчас он был абсолютно расстроен тем, что совершенно забыл предупредить свою новую знакомую о предстоящей поездке. Его удручала зацикленность и ограниченность утвердившегося приоритета позиции, когда обязательства исполнительности и ответственности выполнения должностных функций торгового представителя всегда брали верх над его личными интересами. Но, таким он был, так его воспитали, так он жил и выполнял свой долг перед Отечеством. Позвонить Минне он сейчас не решился. Находясь на другом континенте, в другом часовом поясе и понимая, что в Петрозаводске сейчас темная ночь, он несколько раз включал и выключал свой мобильный телефон, в попытке что-то предпринять. Писать детские записочки в чатах он не собирался, считая, что это занятие для малолеток, а уважающие себя личности должны изъясняться голосом, вернее словом, коим наделен человек. Больше всего он терпеть не мог так называемые «смайлики», при виде которых у него создавалось впечатление, что человечество возвращается к приматам. Кроме того, будучи человеком опытным в оценках человеческих натур, он понимал, что Минна относится к дамам серьезным. Во всяком случае, он видел в ней именно то, что в свое время так притягивало его в характере полюбившейся героини Элизабет Беннет из книги Джейн Остин «Гордость и предубеждение». Немного успокоившись он принял решение по прибытии из Америки непременно слетать в Петрозаводск и увидеться с той, которая за долгие годы его одиночества наконец-то расшевелила безнадежно спящие в нем инстинкты.

Впереди был насыщенный, переговорный день и ужин в ресторане на двадцатом этаже отеля Trump, куда участники конференции поднимались на лифте вместе с машиной, на которой прибыли. Как и подобает, у «редснейков» все было luxury, в отличии от аутентичных скандинавов. В углу ресторана, конечно же, стоял сверкающий, полированный рояль, на котором исполнялся мелодичный, ненавязчивый джаз. Столы ломились от изысканных блюд и напитков, и Милковский активно поедал черную икру на затейливых тарталетках, запивая охлажденным белым вином.

После застолья все немного расслабились, закурили сигары и смакуя приятную музыку общались в неформальной обстановке. Милковский сидел рядом со своим коллегой из Англии, обсуждая не только многочисленные местные автомобили, славящиеся своей помпезностью, но и великолепный Роллс-Ройс, на котором приехали на переговоры.

– Мне удалось посетить в прошлом году Музей Роллс-Ройс. Интересным фактом стало то, что оказывается в тысяча девятьсот сорок шестом году наша страна закупила реактивный двигатель фирмы Роллс-Ройс, который наряду с немецкими дал мощный толчок развитию авиационной промышленности Советского Союза, – начал было рассказывать Милош.

Но тут его внимание привлекла приближающаяся к нему женщина абсолютно классической красоты. От ее шарма и обаяния Милош почувствовал себя возбужденным. Хотя, и облик и манера держаться этой женщины никак не вписывались в установленные каноны привлекательности, которые импонировали Милковскому. Ведь, прежде всего, он ценил в женщинах скромность и нежность, а здесь была открытая агрессия, причем не просто агрессия, а именно эротическая агрессия с плавными кошачьими движениями и длинными красными ногтями. Но не заметить и не откликнуться на невероятную харизму и яркую красоту дамы было невозможно.

Мика уже поддался импульсу, и начал уже вставать навстречу красотке, переступая через все свои принципы, как вдруг услышал от своего английского коллеги: «Don’t worry. She is not natur». Оказавшись в ситуации для себя недопустимой, Милош сам того не осознавая поддался ложной притягательности трансгендера, из-за чего страшно сконфузился и дал себе слово, ни при каких обстоятельствах не вступать в сомнительные контакты с противоположным полом на деловых встречах.

Разглядывая за окном отеля подсвеченные яркими прожекторами прибрежные пальмы, первое, что сделал Милковский, возвратившись с ужина, позвонил Минне. Но, та не ответила. Предприняв несколько попыток дозвониться, он сделал вывод, что девушка видимо обижена и разговаривать не хочет. Отгоняя от себя мысли о том, что интересующая его дама может быть такой мелочной, он все же засомневался: а не ошибся ли он, не подвела ли его на сей раз интуиция? Строить догадки Милковский не стал, вспомнив прочитанную где-то фразу: «Если Вы отпускаете женщину более, чем на пять часов, можете не считать ее своей».

Вернувшись в Стокгольм Милош столкнулся в коридоре с коллегой, которого недолюбливал, догадываясь, что тот метит на его место. Про себя он называл этого серенького, низкорослого инфантила «шпротом» и общался с ним только в силу необходимости. Однако, коллега был чем-то сильно озадачен и задумавшись толкнул Милоша в плечо.

– Привет, – машинально бросил ему Милош.

– О! Прилетел! Давай сегодня пообедаем вместе.

Милковский собственно уже двигался по направлению к столовой, соскучившись по стейкам из семги, поэтому отказываться было бы не логично. То, что он узнал от назойливого приятеля оказалось не только мерзким, но разрушило все его представления о верности. В далеком детстве он часто наблюдал за бабушкой с дедушкой, которые создавали его идеальный мир. В его голове не было даже понятия об измене. Он и слова-то такого не знал, всегда восхищаясь взаимоотношениями своих близких, которые в его глазах выглядели любящими и уважающими друг друга.

«И зачем этот привязавшийся «шпрот» рассказал мне про то, как провел ночь с Минной именно в тот момент, когда я тщетно пытался дозвониться ей с Флориды? Возможно ли такое?» – терялся в догадках Милош, терзаясь ревностью.

Он смотрел на уплетающего пельмени «шпрота» , а самому ему уже не хотелось ни семги, ни другой еды.

«А с другой стороны, зачем ему меня обманывать? Ведь никто не слышал наш разговор с Минной тогда в гольф-клубе. И о моих чувствах тем более никто знать не мог», – думал Милковский, не находя оправданий случившемуся. Но, то что измена была для него недопустимой, ставило крест на всех дальнейших взаимоотношениях и полностью разрушило его воздушные замки. Теперь он знал точно, что в Петрозаводск не полетит.

Спустя полгода Антон поделился с ним новостью о том, что его сестра собирается приехать в Швецию полюбоваться национальным колоритом рождественского Ёля.

Сказать, что это известие порадовало Милковского , все равно, что просто сказать неправду. Он не только засуетился, но и активно искал причину, чтобы на время ее визита куда-нибудь исчезнуть. Совсем не хотелось ему будоражить так долго заживающую рану разочарования.

Но как говорится, «судьба играет человеком, а человек играет на трубе». В стеклянном фойе небольшого отеля с наряженной елкой и запахом кофе он сидел на кожаном диванчике и улыбался спускающейся по винтовой лесенке Минне. При встрече с ней все сомнения куда-то вдруг улетучились и возникло ощущение такой полной идиллии, что копаться в прошлом, которое в принципе ни от кого не требовало обязательств, ему стало просто не нужно.

Прогуливаясь под руку с любимой девушкой по ожидавшим праздника Ёля, светящимся иллюминацией улицам, он сделал ей предложение, даже не задумываясь над тем, что видит ее всего второй раз в жизни.

– Знаешь, Мика, я почему-то думала, что этот момент в моей жизни будет выглядеть более романтично, – насмешливо сказала Минна.

– Так ты согласна? – заволновался Милош, не услышав утвердительного ответа от женщины своей мечты.

– Удивлена, что ты спрашиваешь. Разве я не ответила? – растерялась она.

– Мне кажется, что не ответила. Или я не расслышал? – теперь уже недоумевал Мика.

– А мне кажется, что нам вообще можно не разговаривать. Но на всякий случай сообщаю, что согласна.

Наконец Милковский удостоверился в реальности происходящего и засуетился, вспомнив о романтике, которой не хватило Минее, и осознав, что ничего, кроме слов не придумал для такого торжественного момента. Намереваясь исправить конфуз он быстро сообразил, как лучше поступить, и обняв спутницу прямиком направился на старую площадь, где был залит каток. Оставив Минну подбирать коньки в пункте проката, он побежал в соседний супермаркет, наполненный рождественским настроением и многочисленными подарками. Не долго думая, Милош заглянул в ювелирный салон, где купил самое восхитительное бриллиантовое колечко, договорившись с менеджером о возможности изменить размер, на всякий случай.

В момент, когда из репродуктора катка вместо музыки раздалась русская речь: «Дорогая Минна, Вас просит Милош Милковский выйти на середину катка к рождественской елке», все присутствующие громко зааплодировали смущённой девушке, появившейся из раздевалки. Под радостные овации улыбающейся публики Милош вытащил из кармана заветную коробочку с кольцом.

– Ну, что же, дорогой. Все формальности соблюдены. И теперь я могу сказать тебе, что я счастлива и я тебя люблю, – торжественно произнесла повеселевшая Минна.

– Минэнда! Я люблю тебя! – закричал на весь каток Милковский.

– Я думала, что ты более скромный, – съязвила Минна.

– Ты знаешь, я тоже так думал, – поддержал ее Мика, ощущая полное взаимопонимание.

– Ну, тогда заказывай такси и поедем к тебе отмечать событие.

Мика слегка напрягся. Он не привык, что им кто-то командует. Даже в детстве все решения он всегда принимал сам. Но поддавшись обаянию спутницы вызвал такси с мыслью: «Надо будет поработать над этим».

Холостяцкая жизнь Милоша прекратилась так внезапно, что он даже толком и не успел осмыслить, что произошло. Пытаясь отступить от своих привычек и приноровиться к новым обстоятельствам совместного проживания с вчера еще посторонней женщиной, он не то чтобы сильно беспокоился, но его частенько выбрасывало с накатанной колеи. Прежде всего это касалось сна. Мика настолько привык находиться в кровати один, что теперешнее положение вещей его вовсе не устраивало. Безусловно всё то, что происходило в спальне до сна ему нравилось. Но после нежных прикосновений и обоюдного удовлетворения ему хотелось расслабиться, растянуться в позе длиннорукого гиббона и раскинуть свои лапы в стороны, а не ютиться на кроватной половинке, которая итак была не слишком большой. Порой размышляя над тонкостями совместной супружеской жизни он пытался вспомнить, а как же это было у любимых бабушки и дедушки? Он напрягался и перебирал в памяти все возможные картинки, отпечатавшиеся где-то в далеких уголках сознания. И наконец случай, произошедший ранним апрельским утром всё расставил на свои места.

– Смотри, какое ласковое солнышко. Уже совсем весна. Как забавно целуются на балконе птички, – произнесла проснувшаяся в «солнечных зайчиках» Минна, чуть дотронувшись до плеча Мики.

– Да. Очень мило, – сухо ответил Милош, сосредоточившись на том, что в очередной раз не выспался.

– Вот, они сейчас поцелуются и потом расстанутся. А потом опять встретятся и будут целоваться. Весна! – продолжила умиляться Минна.

Разглядывая целующихся белых голубей Милковский вдруг вспомнил, как еще в старом посольском доме дедушка в накинутом на тело халате целовал бабушку, выходя из ее комнаты, а потом пожелав ей «спокойной ночи» отправлялся в свой кабинет. Самое странное, что тогда Мика вовсе не предавал этому значение, видимо потому что был еще слишком мал. А теперь он отчетливо понимал, что спали прародители в разных комнатах. Вероятно эта привычка деда передалась Мике вместе с генами. Несмотря на то, что Минну он любил и желал, и хотел быть с ней рядом всегда, всё равно ему требовалось личное пространство, которое способствовало бы восстановлению сил после бурных супружеских сближений.

– Интересно, сколько им было лет?– внезапно сказал Мика.

– Ты про кого? Про птичек? – удивилась жена.

– Про каких птичек? – осекся Милковский и пояснил, – Я вспомнил про бабушку с дедушкой. Когда мы жили в Посольском доме, они ведь еще были относительно молоды, им было около сорока пяти лет. А мне казалось, что они старики, – и прервав мысль на полуслове, прямиком спросил, – Как ты смотришь на то, чтобы спать в разных комнатах?

– Знаешь, я как раз хотела с тобой об этом поговорить, – неожиданно сказала супруга и крепко его обняла, – давай купим вторую кровать или большой раскладной диван.

Удовлетворенный прозорливостью жены Милковский еще раз убедился, что не ошибся в своём выборе, ощущая полное понимание со стороны умной и догадливой женщины.

«Как же с ней спокойно, уютно и надежно», – думал Милош.

– Сегодня зайди в мебельный супермаркет. Выбери то, что тебе понравится, – настоятельно произнесла Минна.

«Вот все хорошо. Но, как же она любит командовать», – подумал Мика с ущемленным самолюбием.

Они купили диван, потом родился сын, потом они переехали в новый дом, купили кровать, и еще диван, и еще одну кровать. Годы неудержимо побежали вперед. Стокгольм воспринимал уже семью Милковских, как своих, а они воспринимали шведскую столицу с благодарностью, как теплую и ласковую мачеху, несмотря на дующие постоянно, холодные, нордические ветра. Милош работал, сын рос, а жена поддерживала того и другого, создавая и сохраняя добрую атмосферу всеобщего взаимопонимания.

Тем временем, дела служебные требовали новых решений, и Милковского направили на родину в город Норильск.

– Будешь собирать чемодан, не забудь положить теплые носки, – настаивала жена, – Норильск – это не Стокгольм. Там нет теплых течений. Сплошная мерзлота. Арктика.

«Это просто невыносимо. Опять она командует», – подумал насупившийся Милош и носки не положил.

О том, что случилось в Норильске Милковский вспоминать не любил. По сути он был человеком категоричным и правильным, порой слишком правильным, что вызывало ассоциации с ходячим катехизисом морали. Поэтому отклонения от четко выработанных норм поведения никак не вписывались в его нравственный облик. В течение многих лет он никогда не оставался более часа ни на каком мероприятии, куда, как правило, приглашали его партнёры принимающей стороны после проведения официальной части переговоров. Но тут, в суровом Норильске, сложилась другая ситуация, поставившая Милковского в тупик. Организаторами встречи в этом снежном городе оказались его школьные друзья Васька и Петька, которых школе за известный альянс даже дразнили «Чапаевцы». Ностальгия по детским годам заставила Милковского слегка сбросить маску и расслабиться в общих, теплых воспоминаниях.

Засидевшись в местном ресторанчике, и поглощая кружечку за кружечкой нефильтрованное пиво, Милош пребывал в состоянии эйфории. Родина захватила остепененного нордическим порядком коммерсанта в свои душевные объятия непринужденности. Васька и Петька взбудораженные встречей с одноклассником перебивали друг друга рассказами об общих знакомых, бывших учителях, совместных праздниках, приглашая Милоша прилетать почаще и поучаствовать в походах по местам детства.

– Ребята, как вы оказались в Заполярье? Что, столица уже не прельщает? – поинтересовался Милош.

– Столица дорожает, – констатировал Васька, – и требует ресурсов.

– А поскольку умственных ресурсов нам не хватает, как ты помнишь по школе, – сказал с иронией Петька, – мы идем по стопам открывателя норильского месторождения Николая Николаевича Уварцева и рубим штольни.

Продолжать разговор на рабочие темы удовлетворенный ответом Милковский не стал, будучи глубоко воспитанным человеком всегда соблюдая правила этикета, принятые во всем мире. Поэтому их беседа постепенно перешла к анекдотам и забавным историям, и в продолжение вечера, плавно переходящего в ночь, «Чапаевцы», как истинно русские с широкой душой, так разгулялись, что пребывания в ресторане им показалось не достаточно. Они настойчиво стали приглашать охмелевшего товарища перебраться в другие увеселительные места.

– Нет. Уже поздно. Меня ждет жена, – резко ответил уже плохо соображающий Милковский, поглядывая на часы, которые показывали двенадцать часов ночи.

– Во-первых, жена тебя ждет очень далеко отсюда. Во-вторых, время детское. Двенадцать ночи для таких бравых казаков только начало мероприятий. А в-третьих, мы же тебе не предлагаем групповуху. Просто пойдем и поиграем в боулинг. Побросаем мячики по кеглям, – подначивали Мику друзья.

Милош не узнавал себя. Так сильно он давно не напивался. А все потому что дОма и потому что не надо держать прямо спину, не надо всё время оглядываться и кого-то изображать. Норильск так далеко от того мира, в котором в последние годы он пребывал, и который требовал от него постоянного эмоционального напряжения. Да и «Чапаевцы» оказались такими радушными и такими простыми по сравнению с представителями потомков викингов.

А между тем, очнулся Милковский на мягком диванчике небольшого кегельбана, куда его аккуратно положили Васька с Петькой.

– Друзья, – начал Милош, попытавшись подняться с мягкого лежака, – я предлагаю выпить за нашу дружбу. Несмотря ни на что, нам с вами удалось не скатиться в серпентарий. Мы по-прежнему рады всем нам.

–О! Всем нам мы еще ка-а-а-к рады, – подхватили «Чапаевцы», оторвавшись от кеглей и наливая в рюмки водку.

– Слушай, а как у вас в Швеции говорят, когда надо выпить? Вот, во Франции, например, говорят «Салют», в Италии «Чин-Чин», у нас «хлопнем», «вздрогнем», «поехали». А там как? – спросил Петька.

– Чаще всего говорят: «Скоал», что означает «За здоровье». Или «Хопп» , как аналог «хлопнем», – ответил Милош.

– Ну, тогда «Хопп Скоал». Хлопнем за здоровье! – басисто произнес Васька, и все трое выпили по полной.

Оказавшись в одиночестве среди резиновых дорожек и опустошенных, пивных кружек, по причине того, что друзья оправились за очередной бутылкой водки, Милош тщетно пытался бросить тяжелый малиновый шар по кеглям. Ощутив явный дискомфорт от пронизывающего его холода он понял в чем дело только после того, как взглянул на свои ноги. На ногах были тоненькие шелковые носки, которые обычно он надевал на время переговоров, чтобы не потеть. Но сейчас, на ледяном полу закрытого ангара он продрог, с досадой вспомнив наставления своей жены о теплых носках. Приземлившись на такую же как пол ледяную банкетку, он поджал ноги под себя и стал похож на нахохлившегося голубя.

И вдруг появилась она, длинноногая, длинноволосая, загорелая, синеглазая шатенка в ядовито желтом спортивном костюме и таких же кроссовках.

– Доброй ночи, месье, – произнесла подошедшая к Милковскому девушка феерической красоты.

– Кто месье?– озадаченно переспросил Милош, находясь в замешательстве.

– Вы, конечно. Меня зовут Полина, – представилась девушка, – Я могу помочь Вам освоить правила боулинга и показать, как надо держать шар и как правильно кидать, чтобы попадать в цель.

–Я не месье. С чего Вы взяли? – оскалился Милош, мысленно нацепив на себя «костюмчик ежика» и выпустив все колючки наружу.

–Друзья сказали, что Вы иностранец. Мишель, по-моему? Вот, мне подумалось, что Вы француз, – спокойно объяснила мягким, завораживающим голосом Полина.

–Чьи друзья? – не выходил из скорлупы Милковский, на минуту решивший, что возможны провокации.

Но, в это время вернулись «Чапаевцы» и в один голос сказали:

– Знакомься, Милош, это «Анка пулеметчица». Наша давняя подруга и чемпионака по боулингу северного города Норильска.

– Ааа. Так вас трое. Теперь понятно. А я-то думал, чего ж мне весь вечер не хватало. Оказывается «пулеметчицы», – расхохотался успокоившийся Милковский и повернувшись в Полине произнес, – Я не Мишель, а Милош, и вообще-то я русский, но давно уже швед, а французов терпеть не могу.

– А тут есть французы? – с улыбкой поинтересовался плохо стоящий на ногах Петька.

– Тут никого нет, – ответил Милош, не отводя взгляд от очаровательной Полины.

– Ну, если никого нет, тогда остается только эта замечательная бутылка животворной влаги, – сказал Васька, разливая «Сибирскую» по рюмкам.

О своих дальнейших действиях Милковский помнил плохо. Но хорошо запомнил только то, как Полина метко стреляла по кеглям со скоростью пулемета, что полностью оправдывало ее прозвище; и еще помнил, что оказавшись в доме норильской красавицы-чемпионки, перед тем как провалиться в небытие, произнёс:

– Меня ждёт жена.

Утром Милош проснулся от звука смартфона. Звонил Петька и интересовался о его самочувствии. Ответив что-то невразумительно по причине больной головы, он побрел по квартире «пулеметчицы», озираясь по сторонам и опасаясь попасться в таком виде на глаза хозяйке. Но дома никого не оказалось. На кухне стоял теплый завтрак и горячий еще кофейник, видимо хозяйка ушла не так давно.

…

Сейчас Милковский шел по припорошенным булыжникам набережной Стокгольма на встречу с единственной женщиной, с которой прожил уже много лет в любви и согласии. Он передвигался по направлению к той самой площади, где когда-то в канун Ёля сделал ей предложение. В памяти мелькали события такой длинной и в то же время такой короткой их с Минной совместной жизни. Тем не менее их сын в этом году уже поступил в Сорбонну, намереваясь изучать историю культуры, потому как по образу мышления был окончательным гуманитарием и совершенно не хотел оставаться в холодном скандинавском климате. А обустроенный и гостеприимный дом теперь терпеливо тосковал о семейных торжествах в предрождественский сочельник.

Милковский шел вдоль светящихся магазинчиков, нацепив капюшон удобного пуховика Ему не хотелось сейчас вспоминать о недавней поездке в Норильск и своем бесшабашном поведении, хотя как оказалось, он только переночевал в доме Полины, потому как все отели в Норильске закрывались в ночное время. Друзья «Чапаевцы» в тот день ночевали в общежитии. Но несмотря на тот факт, что все обошлось без пошлостей и адюльтера, Милош не мог себе простить, что так безответственно отнесся к самому зыбкому, дарованному ему жизнью, к любви дорогого и доверяющего ему человека. Осуждая других, позволяющих себе подобные выходки, он не мог оправдать себя за то, что оказался абсолютно пьяным, да еще и в постели посторонней женщины. А теперь даже не знал, надо ли об этом говорить любимой жене. Сочтет ли она это изменой, сможет ли доверять ему и дальше? В его голове всплывали неприятные воспоминания о событиях далёких лет, когда Минна осталась на едине со слащавым «шпротом», а он безапелляционно осудил ее тогда. Всё это его сейчас мучило, все это меняло устоявшийся порядок, все это делало их дальнейшую жизнь туманной и недосказанной.

– Привет, – услышал он, очнувшись от мыслительного бреда.

Минна обхватила его сзади и прижалась к щеке. От нее пахло костром. Руки в пестрых, красно-белых варежках держали бумажные тарелки с венскими вафлями, пахнущими ванилью и вишневым вареньем.

Мика поцеловал в щеку свою жену и взяв одну тарелку с выпечкой откусил аппетитный десерт.

– Привет. Какие планы на сегодняшний вечер? – спросил он.

–Пойдем на каток? Там горят огни, играет музыка и можно подкрепиться жареным на костре мясом.

– Давай, – согласился Мика, все ещё не определившись в своих намерениях побеседовать с женой на щекотливые темы.

Держась за руки они скользили по ровной поверхности рождественского катка, а наряженные в яркие одежды костюмированные тролли и гномы задорно прыгали вокруг и кидали в проезжающих конфетти.

– Минна, скажи, ведь в то время, когда я был на Флориде, ты не оставалась на едине со «шпротом»? – как можно галантнее спросил Мика.

– Что это ты вспомнил про времена Мамая? Откуда у тебя сейчас такие мысли? – насторожилась жена.

– Я не уверен, что должен тебе об этом говорить. Но, видишь ли, тогда до меня дошли слухи, что вы…, ну, в общем, что ты меня тогда не ждала.

– Какая глупость. Почему ты поверил не мне, а этому прощелыге «шпроту»? Я от тебя такого не ожидала. Мне всегда казалось, что мы достаточно доверяем друг другу, чтобы не заниматься глупостями.

– Я виноват перед тобой, – сказал Милковский и запнулся, – Дело в том, что я в Норильске с друзьями напился, как свинья и…

Но Милковский не успел закончить свою фразу. В этот момент, ошарашенная не столько сообщением, сколько настроением и поведением пытающегося найти оправдание мужа, Минна резко затормозила и на нее наскочил кувыркающийся тролль. Она упала на твердый лед, сломала ключицу и потеряла сознание.

Абсолютно беспомощный в своем одиночестве, не умеющий справиться со сложившейся ситуацией и пребывающий в состоянии полной апатии Милковский сидел в больничном коридоре в ожидании заключения врачей.

«Как же всё зыбко. Как хрупка наша жизнь. Сколько в ней случайностей, и сколько в ней несправедливостей. Каким глупцом надо быть, чтобы стать таким мелочным, таким недалеким себялюбцем. Каким эгоистом я стал, что перестал понимать, насколько я счастлив?» – задавал себе вопросы Милош.

– Можете войти в палату, – услышал он от выходящего из дверей доктора.

– Минна, любимая. Как ты? – накинулся на жену Милковский.

– Привет, Мика. Все хорошо. Во всяком случае задерживаться я здесь не собираюсь. Очень хочется встретить новый год дома в нашей ми-ми-мишной компании, – улыбаясь ответила Минна.

– Я так переживал. Не представляю жизни без тебя.

– Я знаю. Поэтому я счастлива, что сломала ключицу и отключилась. Каламбурчик получился: «Ключица отключила», – засмеялась она.

– Как так? Не понял.

– Если бы я не отключилась, то услышала бы от тебя еще какую-нибудь глупость. А ведь ты у меня самый умный мужчина, и самый верный. Я это точно знаю и люблю тебя.

– Минэнда, – прошептал Милковский, закрывая от счастья глаза.

…

Я сидела на высоком стуле, расположенном около украшенного светящимися гирляндами подоконника, перебирая в руках переданный мне официантом подарок от Милковского в виде упаковки с разными сортами кофе, и поглядывала, как Милош надевал совершенно навязавшуюся с его импозантным обликом, связанную женой шапочку.

–Такие мужчины встречаются не часто. Правильные и ответственные. Они очень редкие, – произнесла я.

– Да, да. Редкие зануды. С таким умрешь от скуки, – влез со своими комментариями Фантом.

–А его жена счастлива, потому что он ее любит и никогда ей не изменял.

– Какая тоска.

– Много ты понимаешь, что может сделать женщину счастливой, – пыталась я угомонить Фантома, разговаривая сама с собой, пока Милковский надевал пальто, собираясь выходить из уютной кофейни на заснеженный февральский проспект.