Читать книгу Психи - ЛАРИСА ПОРХУН - Страница 4

Помощник кандидата в депутаты законодательного собрания, Капотин Игорь Владимирович, как обычно в последнее время, к семи часа вечера был уже дома. Иногда, он и сам удивлялся, как при всей своей занятости, он смог таким образом структурировать свою жизнь, что ни его обязанности, как помощника народного избранника, ни многолетняя работа в газете, ни, с некоторых пор, и преподавательская деятельность, не только не мешали, и не противоречили друг другу, а как будто дополняли, усиливали и вполне логично взаимодействовали между собой. Его работодатель, начальник и по совместительству депутат Олег Богданов, — настоящий русский мужик, что называется, от сохи, так говорилось в рекламном слогане, нещадно эксплуатирующем его действительно яркую, бросающуюся в глаза славянскую внешность, — ни одного мало-мальски значимого решения не принимал без согласования с Капотиным. При этом нельзя сказать, чтобы это было как-то особенно затруднительно для него. Даже учитывая наличие у него основной работы. Как-то всё складывалось само собой. А это лишний раз доказывает, что он находится на своём месте. К тому же никакой, так называемой, предвыборной гонки не было и в помине. Ещё два кандидата, в ней участвующие, — дородная женщина, вузовский работник с двадцатилетним стажем и холерического темперамента относительно молодой биолог, — присутствовали чисто номинально, так сказать для проформы. Потому как с самого начала было понятно, кому достанется главный приз. Игоря Владимировича подобный расклад не удивлял, и не казался чем-то несправедливым. Всё так, как и должно быть, — считал он. Кто же и достоин, как не Богданов Юрий Степанович, который здесь, в северной столице начинал свою карьеру с Самим.

Так что Игорь Владимирович был весьма доволен таким положением вещей. Жизнь его была размеренной, спокойной и абсолютно предсказуемой. Последнее обстоятельство являлось для него особенно значимым, поскольку он терпеть не мог сюрпризов, форс-мажорных ситуаций и любого рода неожиданностей. Наверное, он и остаётся в течение десяти лет основным помощником депутата одной из ведущих партий, именно благодаря тому, что научился предвидеть и избегать всевозможные подводные камни, имеющие обыкновение по большей части быть нежелательными и обременительными.

Игорь Владимирович поужинал в одиночестве, а потому и с особенным удовольствием. В квартире, помимо него, был только пятнадцатилетний сын, но тот, даже не повернув головы от компьютера, когда Капотин поинтересовался, поужинает ли он с ним, только яростно замотал головой, сидя перед экраном в огромных чёрных наушниках.

И это обстоятельство Игорь Владимирович предвидел, и не без некоторого внутреннего удовлетворения прикрыл дверь. Это было хорошо, хотя бы потому, что не придётся за столом поддерживать разговор с сыном. А он уже довольно давно, — Игорь Владимирович даже не помнил, сколько именно, — не имел понятия, о чём говорить с этим молчаливым и угрюмым подростком, сидящим напротив, поскольку встречались они почти исключительно за столом. И даже с трудом выдерживал тяжёлый, неприязненный взгляд сына, когда заговаривал с ним или спрашивал о чём-то.

Костя как-то мельком, по скользящей траектории взглядывал на него, но этого было достаточно, чтобы прочитать на его лице, практически не меняющееся послание: ты сейчас серьёзно, что ли? или, как обычно, просто, чтобы сказать что-нибудь??

В такие минуты Капотин терялся, невольно отводил взгляд, потому что ему становилось неуютно, неловко, будто его застали за чем-то непристойным. Когда рядом находились жена и дочь, это так не бросалось в глаза. Но дочь, уже третий год жила в Германии, а у жены, раз или два в неделю случались культурные выходы с подругами, а чаще всего с одной подругой, в театр, филармонию, показ мод, выставку какого-нибудь полуподвального художника или просто в ресторан. Ирина, жена, говорила, что делает это в терапевтических целях, ей необходимо регулярно выпускать пар, чтобы оставаться в здравом рассудке. Игорь Владимирович пожимал плечами и предпочитал не углубляться в эту тему, хотя искренне не понимал, что в их сытой, отлаженной и размеренно-предсказуемой жизни, заставляет бежать из дому. Именно бежать, а не уходить. Капотин чувствовал это физически. Всей кожей. К концу недели пространство вблизи Ирины наэлектризовывалось и отзывалось при малейшем колебании вполне ощутимыми тончайшими, ледяными покалываниями. В моменты особенного интенсивного напряжения, ему иногда казалось, что если постараться, то можно услышать слабое потрескивание, как в сильно разрежённой атмосфере. И это притом, что за все эти без малого двадцать пять лет, что они прожили вместе, скандалы или даже размолвки можно было бы при желании, конечно, на пальцах пересчитать. Причём для этой цели вполне достаточно было бы одной руки. Они не ссорились почти никогда. Вернее, она, Ирина не ссорилась. Игорь всегда отдавал себе отчёт, что их мирное сосуществование — целиком и полностью её заслуга. Хотя он всегда считал это скорее недостатком, полагая, что причина этого кроется в её мягкотелости, отсутствии твёрдой позиции и даже элементарно своего мнения. Честно говоря, — хотя в этом он не признался бы даже себе, — Капотин Игорь Владимирович никогда не был особенно высокого мнения ни о таких людях вообще, ни об уровне их эмоционального интеллекта, в частности. Но в отношении семьи, это было как раз то, что нужно. Особенно хорошо это понимаешь, когда открываешь духовку и вдыхаешь аромат правильно запечённой рыбы с овощами.

Ужин был очень хорош. Впрочем, как всегда. Чтобы не происходило между ними, — на его кухне, да и на домашнем хозяйстве в целом, это никак не отражалось. Сегодня, например, жена приготовила запечённую с овощами рыбу и земляничный пирог. Надо отдать ей должное, — подумал Капотин, наливая чай, — готовит она отменно.

После ужина он включил телевизор, по местному, невообразимо скучному, и тоже предсказуемому телевидению, шло что-то усыпляюще-неразборчивое. Игорь Владимирович прошёлся по федеральным каналам. Всё как обычно: тут грызня на каком-то шоу, где при помощи телевидения всей деревней ищут отца грубоватой, с отчётливыми следами вырождения на лице девице; там всем миром собирают деньги очередному ребёнку-инвалиду; где-то снова рассуждают по поводу несовершеннолетнего психа, расстрелявшего в школе одиннадцать своих одноклассников.

Сколько можно мусолить эту тему? — лениво подумал про себя Капотин, запивая чаем последний кусочек нежнейшего пирога и отставляя чашку на журнальный столик, — Можно подумать, что разглагольствуя сейчас с трагическим видом, они быстренько сейчас отыщут виноватых и уже к концу передачи выработают эффективный алгоритм действий.

Негромко и сыто рыгнув, Игорь Владимирович, тем не менее, оставил в покое пульт и вальяжно откинулся в любимом кресле, продолжая развивать всё ту же мысль, которая казалась ему здравой и новой. Почти революционной.

А так ли уж виноват этот несчастный, съехавший с катушек, неприятный даже внешне мальчишка? — Капотин неспешно покачивал головой в такт своим размышлениям, — Что если вовсе не он должен отвечать за содеянное? А, например, его родители, которые позволяли ему сидеть за компьютером ежедневно, до поздней ночи, оставляя наедине со всеми этими стрелялками, гонками, бродилками и чёрт его знает, чем ещё.

И теперь уже неважно поступали они так по собственному недомыслию или совершенно осознанно, просто потому что такой ребёнок куда удобнее для них. Сидит себе тихо, никого не трогает, ничего не требует…

Игорь Владимирович прислушался к каким-то звукам со стороны комнаты сына и, усмехнувшись, ещё раз покачал головой. Но это покачивание было уже совсем другого значения. Не добродушно-умиротворённое, как при размышлении на предмет того, кто виноват, а такое, когда что-то мешает, беспокоит… Это что-то глубоко спрятанное, почти забытое, но живое, неудобное. Оно тревожит изнутри, напоминает о себе чем-то неявным и смутным, о нём неприятно знать, о нём не хочется помнить.

Или виноваты разработчики всех этих проклятых видеоигр? — продолжал рассуждать Капотин, почти насильственно заставив себя переключиться, — Может это их нужно судить?! Ну а что, кто знает, какие цели преследуют те, кто создаёт и запускает всё это виртуальное барахло. То, на что подсаживаются самые молодые и неокрепшие. Будущее великой державы…

Капотин скривил губы в язвительной усмешке.

Или виноваты учителя, 98% из которых женского пола! Уставшие, озабоченные, ограниченные. Не любящие детей, равнодушные к ним, остающиеся на этой работе от безысходности…

Он подумал было взять себе ещё пирога, — всё-таки выпечка у Ирки божественная, — но не хотелось вставать. Не было желания даже шевелиться. Он будто врос в своё кресло. День сегодня был насыщенный и нервный. Хотя сейчас, за шесть недель до выборов, каждый день такой. С утра было совещание инициативной группы, затем интервью с Богдановым на радио. Капотин должен был незримо присутствовать, как на всех медийных, так и просто публичных выступлениях своего патрона.

Затем шумная, бестолковая, но живая встреча с избирателями и длинное, проникновенное выступление в большом конференц-зале политеха.

На вечер была запланирована поездка в областной, геронтологический центр или, проще говоря, дом престарелых, и хотя там тоже предполагалось присутствие телевидения, они решили, что Богданов отправится туда сам, а Игорь Владимирович займётся документацией и текущим планированием. Тем более что мероприятие это, последнее на сегодняшний день, не предвещало никаких особых сложностей. Короткая, но выразительная речь. Вручение подарков от спонсоров (полотенца, тапочки, печенье) и общение с народом, напоминающее уютную, задушевную беседу за семейным столом и ответы на вопросы милых старичков. Такой формат Богданову нравился больше всего. Именно в нём он чувствовал себя наиболее комфортно. Так что ничего непредвиденного, обычная протокольная, совершенно формальная встреча.

На экране, тем временем, картинка поменялась, та же журналистка с трагической миной на лице, разговаривала теперь с каким-то приятелем малолетнего психа-убийцы. Юнец этот с нечистой кожей на вопросы отвечал спокойно и охотно, почти вальяжно. Верхняя губа его так сильно открывала дёсна, что становилось неловко, будто наблюдаешь за чем-то интимным, тебя ни в коей мере не касающимся. Чувствовалось, что парень просто упивается своей минутой славы. Выражение лица его было созвучно тому, что ощущал сейчас, в данную минуту и сам Капотин, и тот школьный стрелок, когда нажимал раз за разом на курок.

Игорь Владимирович вдруг мгновенно и совершенно ясно это понял. Причём так, будто знал об этом всегда, с самого начала. Он, как и оба эти несчастные подростки, ощущал, причём с невероятной силой и отчётливостью — равнодушие и мерзость. Он даже знал, как и где именно сосредоточены эти если не взаимоисключающие, то весьма противоречивые чувства. Мерзость была сконцентрирована в районе солнечного сплетения, постепенно ответвляясь вверх, вниз и в стороны, а равнодушие, хоть и в значительно более разбавленной консистенции, заполоняло его всего, от едва наметившегося просвета среди волос на макушке, до кончиков пальцев на ногах. Он подумал, что это можно было бы назвать тотальным безразличием с острым привкусом отвращения.

Он не заметил, когда передача окончилась, и начался информационный блок. При переходе к международным новостям, настроение без всяких видимых причин, стремительно испортилось. Он посмотрел на часы: второй час он дома, а жены всё нет. Интересно, куда, она направилась на этот раз. Хотя нет, совсем не интересно, просто раздражает сам факт, что в девятом часу вечера, её всё ещё нет дома. Очень здорово! Он, значит, вкалывающий на двух работах, — да не каких-нибудь, а чрезвычайно ответственных и весьма энергозатратных, — сидит вечером дома, а его томная Ирэн — преподаватель провинциального музыкального училища на 0,75 ставки, явно не труженица села, — активно изображает из себя независимую и самодостаточную светскую даму, озабоченную поисками своего духовного предназначения…

И сейчас наверняка сидят где-нибудь с этой Милой, делясь впечатлениями о какой-нибудь второсортной постановке, болтая о личной свободе, границах, самовыражении и прочей ерунде. А Мила эта, которую он пару раз заставал в своём доме, была женщиной определённого типа. Максимально короткая стрижка ёжиком, могучие плечи, громкий голос, широкий торс с рассосавшейся на нём грудью и ни малейшего намёка на косметику.

Он насмотрелся на таких активисток за свою жизнь на разного рода общественной тусне, будь здоров. Это бабы, которые всегда в курсе всего. Они знают всех и все знают их. Они жаждут общения, признания и участия. Не принципиально в чём. Такие женщины с самого утра до поздней ночи полны кипучей энергии, которую жаждут немедленно применить, где именно, опять же, вопрос второстепенный. Они обожают всевозможные социальные и политические форумы, на каждом из которых их тут же можно вычислить, благодаря коренастому телосложению, неизменным бейджикам на неизменных же футболках, широким брюкам вкупе с удобной обувью на толстой подошве и круглосуточной готовности к общению. Они предпочитают спортивный стиль в одежде любому другому, крепкое мужское рукопожатие женской восторженности и деловой разговор по существу всякому другому роду деятельности.

И вот с такой женщиной уже несколько лет дружит его жена Ирина… Капотин в очередной раз скривил губы в кривой, презрительной усмешке. Трудно представить человека, которому настолько не шло бы его имя. Не просто не подходило, а шло вразрез, звучало вопреки, даже как-то издевательски. Неужели она сама не чувствует этого? Капотин хмыкнул и тут же нервно оглянулся, так как ему послышался странный шорох за дверью. Не обнаружив ничего подозрительного, он снова откинулся в кресле, но спокойствие и безмятежность окончательно покинули его.

Самое интересное, что будь жена сейчас дома, он едва ли заметил бы это. И за вечер они с Ириной спокойно могли обменяться от силы двумя-тремя фразами. Причём ни один из них не считал бы подобное чем-то странным или настораживающим.

Он попытался представить Милу рядом со своей женой, но воображение его привычно спотыкалось и буксовало здесь. Настроение стало хуже некуда, из просто лёгкого, поверхностного раздражения, оно стремительно катилось в глухую озлобленность. Честное слово, уж лучше бы она продолжала посещать эту свою сектантскую группу. Так он называл собрания анонимных алкоголиков, куда Ирина ходила вот уже пять лет, трижды в неделю. Всё как-то спокойнее было. Молитва, уютные беседы о высшей силе, собственном бессилии и снова молитва. Ирка приходила оттуда тихая и какая-то умиротворённая. Хорошее время было… И кто бы мог подумать, что именно ей так аукнется та давняя история с той девчонкой. Всё, всё оттуда, из 93-го, они тогда с Иркой только поженились…

Капотин тяжеловато поднялся и направился в уборную.

Ему ведь грозил реальный срок за участие в групповом изнасиловании и доведении до суицида, хотя он, выпускник журфака, даже толком не помнит, как оказался в той малознакомой компании. И дуру эту пьяную никто не толкал с окна. За неё уже вообще все забыли, она сама сиганула. Ну и… Шутка ли, седьмой этаж…

Но вместо тюрьмы, он получил отличное предложение, стать помощником редактора в одном издательстве. А всё потому, что уже тогда у него были верно расставлены акценты. С кем дружить, кого поддерживать, что и где говорить, а в каких случаях не просто промолчать, а вообще уклониться… И как всё это делать правильно.

И всё получалось. Со стороны вообще могло показаться, что у него либо есть чёткий алгоритм действий, либо его кто-то большой и мудрый ведёт за руку.

Только с Иркой получилась как-то не очень. После всей этой истории, она начала пить. А он был так занят, что когда спохватился, понял, что всё очень серьёзно. И нужно было или разводиться, а значит признать, что ничего у него в отношении семейного строительства не получилось, или спасать Ирку, а значит себя, и весь свой привычный мир, включая дочь. И он выбрал второе. Хотя бы потому, что Ирина в качестве жены его устраивала. Во всех отношениях. С ней можно было не бояться за свой тыл. Ирка его обеспечивала полностью. Он всегда знал, что от неё ожидать, она была правильной, тихой и очень предсказуемой. До последнего времени, по крайней мере. А самое главное, он просто не представлял на её месте, именно в качестве супруги видного журналиста, кого-то ещё. Даже Иркино пьянство его бы устроило, если бы не общественный резонанс и беспокойство за шестилетнюю Женьку, остающуюся с нетрезвой матерью.

Так что секта там или нет, а тот период, действительно вспоминается теперь, как наиболее спокойный и даже благостный. Хотя именно там она и познакомилась с этим железобетонным вирусом под издевательским названием Мила… А может, всё к лучшему, пусть всё идёт, как идёт… — он снова посмотрел в окно и нахмурился: снова этот странный звук, то ли посвист, то ли клацание, не разберёшь, — тем более, что взглянув рассеянно в спальне на отрешённое и словно обесцвеченное лицо Ирины, он бы наверняка пожалел, что не плюнул на всё и не сорвался за город к Кристине.

Когда он представлял её мучительно нежную шею в бархатных складочках, полные губы и влажный, ласковый взгляд светло-карих глаз, внутри у него разливалось приятное тепло. Зарождалось оно всегда внизу и медленно, исподволь поднималось кверху. Будто сидишь, как когда-то в далёком детстве на резном, деревянном крыльце у бабушки, нагретом за день июньским солнцем, и чувствуешь всей кожей упоительный жар, животворное тепло, накопленное за чудесный день и отдаваемое тебе со всей щедростью, на которое только способно беззаботное, счастливое лето.

Кристина работала в грузинском ресторанчике, располагавшимся напротив областной администрации, туда Капотин одно время ходил обедать. И когда однажды слишком долго несли заказ, и говяжий медальон оказался жёстким и холодным, Игорь Владимирович потребовал администратора.

Кристина не подошла к столику, она вплыла, покачивая мутящими сознание бёдрами, лаская взглядом, сбивая с толку своей мягкой улыбкой и чудной, совершенно не уместной здесь, и потому особенно запоминающейся, ямочкой на щеке.

Капотин забыл тогда всё на свете, он только смотрел на её лицо и эту шею, с бархатными даже на вид складочками, и несмотря на полное осознание своего глупейшего положения, думать мог только о том, какова кожа этой женщины на ощупь.

Именно тогда, впервые за долгие годы, он почувствовал то самое тепло, поднимающееся откуда-то снизу и сладостное, сродни посторгазмическому, томление.

Позже, когда они уже стали близки, Кристина призналась ему, что здорово испугалась, увидев тогда его, сердитого, что-то выговаривающего менторским тоном официанту, похожего на раздражённого бестолковостью подчинённых чиновника какого-то министерства. По её уверению, улыбалась она тогда исключительно от робости.

Игорь Владимирович снова посмотрел на часы, а затем в окно.

— В этом городе никогда не бывает достаточно темно… — неопределённо, неизвестно к кому обращаясь, то ли пробормотал, то ли подумал он.

Стоял конец марта, но небо тяжёлое и мрачное, с беспорядочно разбросанными, косматыми тучами, висело низко-низко над городом, как бывает только поздней осенью. Было не холодно, но у Капотина возникло стойкое ощущение, что вот-вот пойдёт снег. Он снова подумал о Кристине. И вспомнил уютный, как-то славно обжитой, деревянный дом, усыпанную сосновыми иглами тропинку, ведущую прямо от калитки к почти игрушечному крылечку. И мягкую, податливую, словно лишённую костей, Кристину, с непередаваемым ароматом, который источала её кожа, такая нежная, такая тёплая…

Да, хорошо бы сейчас оказаться у неё, но нельзя сейчас, никак не вырваться накануне выборов. Он должен быть в зоне досягаемости, и если не на уровне протянутой руки, то уж точно не где-то в Липках, потому что в такой период, необходимость в нём может возникнуть в любой момент. И, кстати, в команде Богдана не он один так считал. Не зря ведь Капотин больше двадцати лет зам. главного в одном из ведущих издательств. Однажды была возможность и в министерстве неплохую должность занять да только зачем ему это?! Так-то он при разном строе уцелел, куда бы тот не сворачивал: влево, вправо, да хоть бы и маршировал на месте. Был даже главредом как-то, недолго, правда, но оно и хорошо, мороки меньше, больше не хочется. Его положение как-то надёжнее, да и кресло зама не такое хлипкое, что ни говори.

Зазвонил телефон. Капотин вздрогнул, и увидев входящий номер, поморщился. Началось… Ну надо же, как накаркал…

Игорь Владимирович поднёс мобильник к уху и несколько минут слушал звенящий от напряжения, взволнованный женский голос. Затем коротко ответил, нажал отбой и резко поднялся. Перед глазами у Капотина плыло большое, грязно-белое облако, голова немного кружилась. Произошло то, что ни при каких обстоятельствах, никогда не должно было случиться. Он толком не понял, что конкретно случилось с его патроном в этом чёртовом доме престарелых, но одно ему было ясно с беспощадной, яростной очевидностью: если всё это правда, — а не доверять звонившему источнику у него не было никаких оснований, — то по меньшей степени на политической карьере Богданова, а значит и его тоже, можно поставить жирный крест.

Игорь Владимирович Капотин, выключил телевизор, с большой осторожностью положил на журнальный столик пульт и сделал несколько шагов по комнате. Потом остановился и замер…

Снова послышался звук, но теперь со стороны прихожей. Напоминавший какой-то всхлипывающий свист, он стал громче и отчётливее. Несколько секунд Капотин прислушивался и, наконец, всё понял. Всё стало чётким и контрастным, будто решение, проще которого ничего не могло быть, только что отобразилось на экране. Как чёрно-белое кино. Игорь Владимирович глубоко вздохнул, улыбнулся и быстрым шагом прошёл на кухню. Там он взял острый, мясной нож и, надев в прихожей куртку, уверенным жестом, будто много раз уже делал это, сунул его в боковой карман.

— Разумеется, они идут… — бормотал он, — теперь моя очередь… Ну конечно, очень скоро они будут здесь.

Но им не застать его врасплох, как этого болвана… Ну уж нет… Он их опередит… Он всегда это делает, а иначе он не был бы тем, кто он есть.

Крикнув сыну, чтоб никому не вздумал открывать, Капотин сунул ноги в старые кроссовки и вышел за дверь.