Читать книгу Странные люди - Максим Власов - Страница 4

Сексуальные и романтические девиации с точки зрения психологии привязанности

Любовь – это, пожалуй, самая воспеваемая и одновременно самая непонятная человеческая эмоция. Поэты слагают о ней стихи, учёные ломают головы над её биохимией, а обычные люди совершают во имя неё поступки, которые со стороны выглядят как чистейшее безумие. Случаев с безумной любовью великое множество. Бросить карьеру и уехать за любимым на край света? Пожалуйста. Простить измену и дать второй шанс? Легко. Ждать из армии, из тюрьмы, из кругосветного плавания? Сколько угодно. Мы привыкли к тому, что любовь не подчиняется логике, и даже романтизируем эту её иррациональность. «Сердцу не прикажешь» – говорим мы и понимающе киваем.

Но что, если сердце приказывает любить серийного убийцу? Что, если объект страсти – не человек, а Берлинская стена или самолёт «Боинг»? Что, если жертва похищения искренне влюбляется в того, кто держит её взаперти с пистолетом у виска? Тут понимающие кивки обычно прекращаются, и начинается растерянное молчание. Это уже не милая иррациональность – это какое-то извращение, болезнь, ненормальность. Или нет? Давайте разбираться.

В этой главе мы заглянем в те уголки человеческой психики, куда большинство из нас предпочитает не заглядывать. Мы поговорим о людях, чьи романтические и сексуальные привязанности настолько выходят за рамки привычного, что вызывают оторопь, отвращение, а иногда и болезненное любопытство, когда нам хочется знать, ну как такое вообще возможно. Мы попытаемся понять не «что с ними не так», а «как это работает». И, как обычно, обнаружим, что за самыми странными проявлениями человеческой природы скрываются механизмы, которые в той или иной степени есть у всех нас. Просто у некоторых людей эти механизмы работают на максимальных оборотах или сбились с курса под влиянием обстоятельств. Но сами механизмы – универсальны. В общем, сейчас вам будет, возможно, неуютно, местами жутко, но, надеюсь, познавательно.

Гибристофилия: Когда плохие парни слишком притягательны

В январе 1989 года американский серийный убийца Тед Банди был казнён на электрическом стуле во Флориде. К этому моменту он был осуждён за убийство как минимум тридцати молодых женщин, хотя реальное число его жертв могло быть значительно выше. Банди похищал, насиловал, убивал и расчленял своих жертв. Он возвращался к их телам для некрофилии. Он хранил отрезанные головы как трофеи. По любым меркам это был монстр в человеческом обличье.

И у этого монстра были поклонницы. Не просто любопытствующие – настоящие фанатки, которые приходили на судебные заседания, чтобы его увидеть. Они писали ему любовные письма в тюрьму. Они носили причёски, как у его жертв, в надежде привлечь его внимание. Одна из них, Кэрол Энн Бун, вышла за него замуж прямо во время судебного процесса, воспользовавшись странной особенностью флоридского законодательства, и даже родила от него дочь благодаря супружеским визитам в тюрьму.

Тед Банди – не единственный серийный убийца, собравший армию поклонниц. Ричард Рамирес, известный как «Ночной охотник», получал в тюрьме мешки писем от влюблённых женщин и тоже женился на одной из них. Чарльз Мэнсон, лидер секты, члены которой совершили серию жестоких убийств, имел невесту, которая была моложе его на пятьдесят три года. Даже норвежский террорист Андерс Брейвик, убивший семьдесят семь человек, получает любовные письма.

Это явление имеет научное название – гибристофилия [сексуальное и романтическое влечение к людям, совершившим жестокие преступления]. Термин образован от греческого слова «hybridzein», означающего «совершать насилие над кем-либо», и «philia» – любовь, влечение. Буквально – любовь к насильникам. Та ещё вещь.

Первый и самый очевидный вопрос: почему? Почему женщина – а гибристофилия статистически чаще встречается у женщин – может испытывать романтическое влечение к человеку, который убивал таких же женщин, как она? Это кажется не просто странным, а биологически абсурдным, противоречащим инстинкту самосохранения. И всё же это происходит снова и снова. Значит, за этим должна стоять какая-то логика, пусть и извращённая.

Исследователи выделяют несколько психологических механизмов, которые могут лежать в основе гибристофилии, и они не взаимоисключающие – чаще всего работает комбинация нескольких факторов.

Первый механизм можно назвать «синдромом красавицы и чудовища» или спасательной фантазией. Многие женщины, влюбляющиеся в заключённых-убийц, верят, что они смогут «исцелить» этого человека. Что их любовь настолько сильна и чиста, что способна преобразить монстра. Что под маской убийцы скрывается раненая душа, которая просто не встретила правильной женщины. «Он убивал, потому что его никто не любил по-настоящему. Но я буду любить его так, как он заслуживает, и он изменится». Честно сказать, я в эту версию не верю. Она мне кажется высосанной из пальца. Ну да ладно, главное, что она есть и мы о ней знаем.

А так эта фантазия питается классическими культурными нарративами [повествованиями, историями, которые формируют наше восприятие мира]. Сколько сказок и романов построено на сюжете «хорошая девушка перевоспитывает плохого парня»? «Красавица и Чудовище», «Грозовой перевал», бесчисленные романтические истории, где девственно чистая героиня растапливает ледяное сердце циника, негодяя или демона. Мы с детства впитываем идею, что любовь – это трансформирующая сила, способная победить любое зло. И некоторые женщины принимают эту идею слишком буквально. Видимо, чтобы украсить свою не самую яркую жизнь.

Есть в этом и элемент нарциссизма [чрезмерной сосредоточенности на себе, завышенной самооценки]. «Я – та единственная, кто смог увидеть в нём настоящего человека. Я – особенная. Моя любовь – особенная. То, что не удалось никому другому, удастся мне». Это даёт мощное чувство собственной значимости и исключительности. Вы не просто любите, вы совершаете подвиг, вы спасаете погибающую душу, вы – героиня собственной драмы. Это уже что-то более серьезное, на мой взгляд. Женщины, у которых проблемы с чувством собственного достоинства, таким образом компенсируют свое чувство неполноценности выдумыванием себе подобной миссии.

Второй механизм связан с эволюционной психологией и так называемой тягой к «альфа-агрессии». Это более спорная теория, но она заслуживает рассмотрения. Согласно этой гипотезе, где-то в глубинах женской психики сохранились древние программы, которые когда-то помогали нашим прародительницам выбирать партнёров для максимально успешного размножения.

В первобытных условиях мужчина, способный на насилие, мог быть более эффективным защитником и добытчиком. Он мог отогнать хищников, победить соперников, захватить лучшие ресурсы. Да, он был опасен, но эта опасность могла обернуться преимуществом, если направить её наружу, на врагов. Женщина, которая «приручила» такого мужчину, получала для себя и своего потомства мощного защитника. Действительно, звучит сомнительно. Потому что, ну как природа может одну опасность заменять другой. Хищники и прочие угрозы ничуть не серьезнее угрозы, исходящей от близкого человека, который может в любой момент проявить к тебе агрессию. Где же тут выгода от отношений с подобным человеком. Но, у природы могут быть свои расчёты.

И конечно, это не означает, что современные женщины сознательно думают: «О, этот мужчина убил двадцать человек – какой прекрасный отец он будет для моих детей!». Это уж точно звучит как бред. Эволюционные программы не работают на уровне сознательной логики. Они проявляются как смутное влечение, как необъяснимое «химия» между людьми, как иррациональное «сердцу не прикажешь». Убийца-харизматик [обладающий особой притягательностью, способностью очаровывать] вроде Теда Банди может бессознательно активировать эти древние программы, даже если сознательный разум кричит об опасности. И я думаю, что чем менее интеллектуально развита женщина, чем она менее осознанно, тем сильнее ее тянет к таким персонажам.

Здесь важно подчеркнуть: это не оправдание и не «биологический детерминизм» [представление о том, что жизнь человека и общества в целом полностью определяется биологическими факторами]. Наличие эволюционной склонности не означает, что мы обязаны ей следовать. У нас есть сознание, культура, воспитание, личный выбор, правда, мы не всегда этим умело пользуемся, но эти вещи существуют. Большинство женщин прекрасно справляются с любыми древними программами и не влюбляются в маньяков. Но у некоторых – по разным причинам – фильтры работают хуже, и архаичные [древние, устаревшие] импульсы прорываются наружу. Повторю, я считаю, что дело в уровне интеллекта, в основном.

Третий механизм связан с иллюзией безопасности. Как ни парадоксально это звучит, отношения с заключённым убийцей могут восприниматься как безопасные – безопаснее, чем обычные отношения. Почему? Потому что они полностью контролируемы.

Мужчина за решёткой никуда не денется. Он не бросит вас, не изменит, не уйдёт к другой. Он зависим от ваших визитов, ваших писем, ваших денег на тюремный счёт. Вы видитесь с ним в контролируемой обстановке – через стекло или под надзором охраны. Физическая близость ограничена или невозможна, что снимает тревогу у женщин с проблемами в сексуальной сфере. По сути, это отношения, в которых вы держите всё под контролем, а партнёр лишён возможности причинить вам вред – по крайней мере, напрямую. Вот это, для некоторых женщин, действительно важно. Они могут больше бояться мужчин на свободе, из-за очень плохого опыта отношения с ними, но не бояться убийц в тюрьме, которые вроде бы под контролем.

Для женщин с травматическим прошлым – с историей домашнего насилия, абьюзивных отношений, сексуального насилия – такой формат может казаться просто идеальным. Повторю, парадоксально, но отношения с убийцей за решёткой безопаснее, чем отношения с обычным мужчиной на свободе, который может ударить, унизить, предать. Это объективный вывод. Потому что тюремная решётка работает как защитный барьер, позволяющий испытывать романтические чувства без страха. Другое дело, что, конечно, такие отношения полноценными не назовешь. Но некоторые женщины и не рассчитывают в своей жизни на большее.

Четвёртый механизм – это банальная жажда славы и внимания. Стать «девушкой серийного убийцы» – значит мгновенно оказаться в центре внимания. Журналисты хотят интервью, документалисты снимают фильмы, интернет обсуждает вашу историю. Для людей с нарциссическими чертами или глубокой неудовлетворённой потребностью во внимании это может быть очень соблазнительно. Вы больше не безликая серая мышка – вы главная героиня драмы с высокими ставками. Вполне себе рабочая версия, нередко находящая подтверждение своей истинности.

Есть и пятый механизм, о котором говорят реже: прямое сексуальное возбуждение от насилия и власти. Не все гибристофилы [люди, которые испытывают сексуальное и романтическое влечение к человеку, совершившему тяжкие преступления] питают спасательные фантазии. Некоторых привлекает именно то, что этот человек сделал. Власть над жизнью и смертью, способность переступить главное табу – это может восприниматься как проявление экстремальной маскулинности [мужественности], абсолютной силы и контроля. Для людей с определёнными садомазохистскими [связанными с получением удовольствия от причинения или получения боли] наклонностями это может быть очень притягательно.

Важно понимать, что гибристофилия – это спектр. На одном конце – лёгкая склонность находить «плохих парней» более привлекательными, чем «хороших». Это настолько распространено, что стало культурным стереотипом. «Милые девочки любят плохих мальчиков» – сколько песен, фильмов и книг построено на этом сюжете? На другом конце спектра – люди, которые целенаправленно ищут отношений с осуждёнными убийцами, пишут им в тюрьмы, выходят замуж и посвящают этому жизнь. Между этими полюсами – множество промежуточных вариантов.

Большинство из нас находится где-то в начале этого спектра. Мы можем находить привлекательными киношных злодеев – Локи, Джокера, Ганнибала Лектера – и это совершенно нормально. Это игра воображения, безопасная эротизация опасности. Проблемы начинаются, когда эта тяга переносится на реальных людей, совершивших реальные преступления против реальных жертв. Когда фантазия перестаёт быть фантазией. В реальной-то жизни все иначе, в ней не то что на диване перед телевизором, в ней больно. Но некоторые люди, оторвавшиеся от реальности, из-за своего жизненного опыта, этой разницы не видят. А когда увидят, а точнее ощутят, будет уже слишком поздно.

Что можно сказать о самих объектах такой любви – о серийных убийцах, получающих мешки любовных писем? Многие из них – манипуляторы высочайшего класса. Психопатия [расстройство личности, характеризующееся отсутствием эмпатии, поверхностным обаянием и манипулятивным поведением] часто сочетается с умением очаровывать, говорить людям то, что они хотят услышать, создавать иллюзию глубокой связи. Тед Банди был известен своим обаянием – именно так он заманивал жертв. То же обаяние он использовал на судебных заседаниях и в переписке с поклонницами.

Эти люди знают, как играть роль «непонятого страдальца», «жертвы обстоятельств», «раскаявшегося грешника». Они рассказывают душещипательные истории о трудном детстве, обещают измениться, клянутся в вечной любви. И женщины, которые хотят верить – верят. Они игнорируют факты, находят оправдания, выстраивают альтернативную реальность, в которой их любимый – не чудовище, а жертва несправедливости или болезни. Можно сказать, что тут просто нужные слова находят нужные уши.

Есть печальная ирония в том, что женщины, влюбляющиеся в убийц женщин, часто уверены, что уж им-то ничего не грозит. «Он убивал тех женщин, но меня он любит по-настоящему. Со мной всё будет иначе». Это классический пример магического мышления [веры в то, что мысли или желания могут влиять на реальность вопреки причинно-следственным связям] и отрицания реальности. К сожалению, в тех редких случаях, когда такие заключённые выходили на свободу, история не всегда заканчивалась хорошо для их поклонниц.

Стокгольмский синдром: Когда жертва любит палача

Двадцать третьего августа 1973 года в Стокгольме произошло событие, которое войдёт в историю психологии. Ян-Эрик Олссон, бывший заключённый, вошёл в банк «Кредитбанкен» с автоматом и взял в заложники четырёх сотрудников – трёх женщин и одного мужчину. Началось противостояние с полицией, которое продлилось шесть дней.

То, что произошло за эти шесть дней, удивило всех, включая самих участников. Заложники начали испытывать симпатию к своему захватчику и страх перед полицией. Одна из заложниц, Кристин Энмарк, позвонила премьер-министру Швеции и попросила его позволить ей уйти с грабителями. После освобождения заложники отказывались давать показания против Олссона. Некоторые из них навещали его в тюрьме. Кристин Энмарк впоследствии утверждала, что террористы «были очень милы» с заложниками.

Криминолог Нильс Бежерот, консультировавший полицию во время этого кризиса, предложил термин «стокгольмский синдром» для описания этого парадоксального явления – эмоциональной привязанности жертвы к своему мучителю. С тех пор этот термин прочно вошёл в обиход и применяется к самым разным ситуациям – от заложничества до домашнего насилия, от тоталитарных сект до токсичных рабочих отношений.

Но что стоит за этим странным феноменом? Почему человек, которого держат под дулом пистолета, угрожают убить, лишают свободы – вдруг начинает испытывать тёплые чувства к своему тюремщику?

Первое и главное, что нужно понять: стокгольмский синдром – это не болезнь и не слабость характера. Это адаптивный механизм выживания [способ приспособления, который повышает шансы на выживание]. Наш мозг, в который раз я это повторяю, чрезвычайно прагматичная машина, и в экстремальных ситуациях он делает то, что максимизирует шансы остаться в живых, даже если со стороны это выглядит странно или унизительно.

Представьте себе ситуацию заложничества. Вы полностью беспомощны. Абсолютно. Ваша жизнь зависит от прихоти человека с оружием. Вы не можете убежать, не можете сопротивляться, не можете позвать на помощь. Единственное, что вы можете контролировать – это ваши отношения с захватчиком. И ваш мозг начинает работать над тем, чтобы сделать эти отношения как можно лучше.

Это не сознательный выбор – это автоматическая реакция. Ну если только вы специальным образом не подготовлены, чтобы сознательно играть в такие игры. Большинство людей не подготовлены, поэтому действуют автоматически. Мозг понимает: если я буду ненавидеть этого человека, если буду сопротивляться и провоцировать, вероятность того, что он меня убьёт, возрастает. Если я буду с ним сотрудничать, проявлять понимание, искать точки соприкосновения, шансы выжить повышаются. И мозг начинает формировать соответствующие эмоции.

Звучит цинично? Возможно. Но эволюция не интересуется благородством, она интересуется выживанием. На протяжении миллионов лет наши предки попадали в ситуации, когда их жизнь зависела от более сильного противника, будь то хищник, враждебное племя или жестокий вождь собственного клана. Те, кто умел приспосабливаться, умиротворять агрессора, находить с ним общий язык – выживали и передавали свои гены. Те, кто сопротивлялся до последнего – чаще погибали.

Стокгольмский синдром – это проявление этой древней адаптации в современных условиях. Мозг не знает, что на дворе двадцать первый век и что снаружи стоит полиция. Мозг видит: агрессор, угроза, беспомощность. И запускает программу, которая работала миллионы лет: подружись с агрессором, стань для него ценным, не провоцируй.

Но механизм идёт дальше простого прагматизма. Происходит нечто более глубокое – перестройка восприятия реальности. Психика не может долго находиться в состоянии острого конфликта между «я ненавижу этого человека» и «я полностью от него завишу». Это когнитивный диссонанс [психологический дискомфорт от одновременного удержания противоречащих друг другу убеждений] такой силы, что мозг ищет способ его разрешить.

Самый простой способ – это изменить отношение к захватчику. Не «я притворяюсь, что он мне нравится, чтобы выжить», а «он на самом деле не такой плохой». Мозг начинает искать и находить позитивные качества в тюремщике. Он дал мне воды, когда я попросила. Он не ударил меня, хотя мог. Он рассказал о своём тяжёлом детстве, что значит, он тоже жертва. Постепенно образ врага трансформируется в образ друга или даже спасителя.

Параллельно происходит демонизация тех, кто пытается помочь. Полиция воспринимается как угроза, потому что её действия могут спровоцировать агрессора. Переговорщики раздражают, потому что затягивают ситуацию. Мир снаружи становится опасным, а крошечный мир заточения, единственным безопасным местом. Захватчик, который контролирует этот мир, превращается в защитника от внешних угроз.

Это инверсия [переворачивание, обращение] реальности кажется безумием, но она имеет свою логику. Если вы не можете изменить ситуацию, тогда измените своё отношение к ней. Если вы не можете победить врага – сделайте его другом. Если вы не можете вырваться на свободу – убедите себя, что вам хорошо в клетке. Это защитный механизм психики, который позволяет сохранить рассудок в невыносимых обстоятельствах.

Исследования показывают, что стокгольмский синдром развивается не у всех заложников, а примерно у восьми процентов, по разным оценкам. Для его формирования нужны определённые условия. Во-первых, заложник должен верить, что его жизнь в опасности. Во-вторых, захватчик должен проявлять хоть какие-то знаки «доброты», не убивать, давать еду и воду, разговаривать. В-третьих, заложник должен быть изолирован от внешнего мира и других точек зрения. В-четвёртых, заложник должен чувствовать невозможность побега.

Особенно показателен третий пункт. Изоляция критически важна для формирования синдрома. Если заложник может общаться с внешним миром, получать информацию, слышать другие мнения, тогда эффект значительно слабее. Это объясняет, почему стокгольмский синдром так часто развивается в ситуациях домашнего насилия, где жертва постепенно изолируется от друзей и семьи, то есть, родителей.

Кстати, о домашнем насилии. Многие специалисты считают, что механизмы стокгольмского синдрома играют ключевую роль в том, почему жертвы абьюза [систематического психологического или физического насилия] так часто остаются с агрессорами, защищают их, возвращаются к ним после попыток уйти. «Почему она к нему вернулась?», спрашивают недоумевающие знакомые. «Он же её бил!». Ответ: потому что её мозг уже перестроился. Потому что агрессор стал восприниматься как источник не только боли, но и облегчения от боли. Потому что мир снаружи кажется более опасным, чем известное зло внутри.

Цикл насилия в абьюзивных отношениях работает именно так: напряжение – взрыв – «медовый месяц». После вспышки агрессии наступает период раскаяния, нежности, обещаний измениться. И эти периоды «доброты» закрепляют привязанность так же, как крошечные знаки внимания со стороны захватчика закрепляют стокгольмский синдром. Мозг помнит хорошее острее, чем плохое – это ещё один защитный механизм, который в нормальной ситуации помогает залечивать раны, а в патологической – привязывает жертву к палачу.

Есть ещё один важный аспект: травматическая связь [эмоциональная привязанность, формирующаяся в условиях насилия или эксплуатации]. Когда один человек полностью контролирует жизнь другого, даёт еду и забирает её, разрешает спать и будит, милует и наказывает, формируется очень специфическая форма привязанности. Она похожа на привязанность младенца к родителю, только искажённая и патологическая. Ребёнок зависит от родителя во всём и любит его безусловно, даже если родитель несовершенен. Заложник оказывается в похожей позиции регрессии [возврата к более ранним, детским формам поведения и переживания], когда он был беспомощный, зависимый, нуждающийся. И формирует привязанность, которая по интенсивности может соперничать с детской.