Читать книгу ИМПЕРИЯ ТЕНЕЙ (THEATRUM UMBRARUM) - Максим Вячеславович Орлов - Страница 2

Лео проснулся от того, что кто-то сверлил ему висок изнутри. Отзвук того гулкого удара гонга из театральных недр превратился в ночи в монотонную, навязчивую пульсацию. Он лежал, уставившись в потолок своей студии, где светящиеся линии «умного» интерьера вычерчивали скучные геометрические фигуры. Воздух пахло… ничем. Система климат-контроля тщательно вычищала все примеси, оставляя только нейтральную пустоту. Вчерашний запах театра – воска, пыли и увядающих цветов – казался теперь галлюцинацией, сном наяву.

Но на прикроватном столике лежала записная книжка, открытая на той самой странице. Угловатые буквы: «…Идеальная сцена для триллера. Или для чего-то более буквального». И еще одна деталь, которую он не записывал, но которая врезалась в память: холод бархата кресла и то, как тот человек в черном касался его, будто считывая невидимые отпечатки.

Он встал, и его отражение в черной поверхности умного экрана ответило ему бледным, невыспавшимся лицом с тенью щетины. Тридцать семь лет. Взгляд, который видел слишком много премьер и слишком мало настоящей жизни. Рука автоматически потянулась к мини-холодильнику за ампулой «Ясности-Плюс» – стандартный утренний ритуал, чтобы привести мозг в рабочее состояние. Но пальцы замерли в сантиметре от дверцы. Вчерашний страх, тот самый, дикий и животный, был хоть и неприятен, но… ярок. Он оставил послевкусие. Он был настоящим. А «Ясность-Плюс» лишь наведет искусственный порядок в мыслях, сгладит острые углы, сделает воспоминание о театре очередным рабочим материалом.

Лео оставил ампулу там, где она была. Вместо этого он налил себе черного кофе, настоящего, редкого и дорогого, импортного из сохранившихся где-то на экваторе плантаций. Горький, обжигающий вкус был еще одной каплей реальности в море синтетики.

На плазменной панели в стене проигрывался утренний дайджест новостей. Голос диктора, отлакированный до бесстрастия, сообщал об успехах в производстве эмоциональных стабилизаторов нового поколения, о небольшой биржевой панике, быстро купированной выбросом рыночного «Оптимизма-3», о предстоящем выступлении виртуальной поп-дивы, чьи голограммы вызывали «гарантированные приливы ностальгии у 87% зрителей». Мир работал как часы. Отлаженный, безопасный, скучный механизм.

И на самом краю экрана, в блоке светской хроники, мелькнула короткая строка: «Трагическая случайность. Известный меценат Артур Ван Дорен скончался от сердечного приступа во время премьеры в «Театре Душ». Коллектив театра выражает глубочайшие соболезнования».

Лео замер с чашкой у губ. Артур Ван Дорен. Железный человек, титан старой школы, чье состояние было построено на производстве первых синтетических антидепрессантов. Говорили, у него было вшито кардиостимулирующее устройство последнего поколения. Сердечный приступ. В театре.

Воспоминание врезалось, острое, как осколок: гримаса на лице того актера в темноте? Нет, не актера. Того, кто пел. «Sanguis animae». Кровь души.

Кофе вдруг показался ему отвратительно горьким. Он поставил чашку, и его рука дрогнула, облив блюдце.

Рабочий день в редакции журнала «Культурный вектор» был фоном, на котором внутреннее напряжение Лео только нарастало. Открытое пространство офиса, залитое мягким, идеально подобранным для продуктивности светом, гудело тихими голосами. Коллеги обменивались мнениями о последних тенденциях, их лица были оживлены легкими, точно дозированными инъекциями «Коллегиальной симпатии» и «Творческого подъема». Улыбки были правильными, обсуждения – гладкими. Лео, обычно такой же отстраненный, сегодня чувствовал себя волком в стаде синтетических овец. Его собственная невысказанная тревога была тут инородным телом.

– Лео, дорогой! – к его столу подкатилась на кресле Линда, главный редактор раздела «Новые формы». Ее глаза блестели с нарочитой интенсивностью («Профессиональный энтузиазм», предположил Лео). – Ну как твое погружение в андеграунд? «Театр Душ»? Слышала, там вчера Ван Дорен дал дуба. Пикантная деталь для рецензии, да? Надо обыграть – «спектакль, от которого разрывается сердце». Ха-ха.

Ее смех был легким, беззвучным, лишь имитацией. Лео почувствовал приступ тошноты.

– Еще не начал, – буркнул он, уставившись в экран.

– Ну, не тяни. Это сейчас в тренде – аутентичность, риск, неподдельные переживания. Говорят, у них там актеры прямо живут на сцене, не притворяются. Разберись, в чем их секрет. Может, используют какие-то несертифицированные эмоциональные катализаторы? Будет сенсация.

Несертифицированные катализаторы. Мысль Линды была отвратительно плоской и в то же время пугающе близкой к истине. Только катализаторы были не химические.

– Секрет в том, что они, возможно, вампиры, – едва не сорвалось у Лео, но он вовремя прикусил язык. Это прозвучало бы как безумие. Здесь, в этом храме рациональности и синтетических чувств.

– Попробую разобраться, – сухо ответил он.

Весь день он пытался заниматься другими делами, но мысли возвращались к театру. К той розе. Он нашел в сети упоминание о «Театре Душ». Скудные данные: основан в конце XX века, несколько раз менял владельцев, давно не ремонтировался, сохраняет верность «живой игре» в противовец голографическим шоу. Ничего о Конраде Вальтере. Ничего о труппе. Как будто театр был черной дырой, всасывающей информацию.

Когда смена закончилась, Лео не пошел домой. Его ноги сами понесли его в район старых складов и полузаброшенных культурных центров, туда, где ютился «Театр Душ». Он не планировал входить. Он просто хотел посмотреть на него при дневном свете.

Дневной свет не сделал здание менее зловещим. Темный кирпич впитывал солнечные лучи, не отражая их. Глухие ставни были плотно закрыты. На ступенях не было ни души. Театр выглядел не просто закрытым, а запечатанным. Как склеп.

Лео обошел его вокруг, по узкому переулку, заваленному мусорными контейнерами. Там он нашел служебный вход – ржавую металлическую дверь с глазком. И рядом с ней – урну для отходов. Что-то в нем дрогнуло – профессиональное любопытство, смешанное с одержимостью. Оглядевшись, он поднял крышку.

Внутри, поверх обычного мусора, лежали необычные вещи. Не пустые упаковки от еды, а словно следы какого-то странного ритуала. Скомканные листы бумаги, исписанные тем же угловатым, почти готическим почерком, что он видел на афише (он разгладил один – это были пометки к мизансценам, с пометками «больше отчаяния в жесте», «тише, до шепота, чтобы зал замер»). Пустые флаконы от лекарств, но без обычных маркировок – только рукописные цифры на латыни: «Tristitia», «Timor», «Extasis». И горсть увядших лепестков, тех самых, бархатисто-белых. Роз.

Он уже собирался уйти, когда его взгляд упал на что-то, спрятанное под самым краем. Это была тряпка, кусок ткани. Темная, влажная на ощупь. Лео потянул за край, и ткань выскользнула, издав слабый, но отчетливый запах меди и соли. Это был смятый мужской носовой платок, и в его центре, уже бурея, алело большое, неаккуратное пятно.

Кровь.

Не синтетическая питательная субстанция из капельниц. Настоящая, человеческая кровь.

В этот момент скрипнула задвижка на служебной двери. Лео отпрянул от урны, сунув окровавленный платок в карман, и прижался к стене, за груду ящиков.

Дверь открылась, и на порог вышел тот самый высокий мужчина в черном из театра. При дневном свете он выглядел еще призрачнее. Его кожа была не просто бледной, а фарфорово-прозрачной, так что на висках синевали тонкие прожилки. Черные волосы были гладко зачесаны назад. Он стоял, втягивая воздух, и его тонкие ноздри трепетали, будто улавливая не запахи, а что-то иное. Его взгляд, холодный и неспешный, скользнул по переулку, мимо контейнеров, мимо укрытия Лео, и устревился куда-то вдаль. Казалось, он смотрит сквозь кирпич и расстояние.

Потом он что-то произнес, но не в переулок, а назад, в темноту помещения. Голос был низким, мелодичным, тем же, что пел на латыни.

– Он здесь. Близко. Его печаль… она звенит, как разбитое стекло. И пахнет… о, пахнет миндалем и дождем. Запомните этот оттенок.

Из глубины кто-то ответил тихим, женским смешком, который замер в горле, будто его придушили.

Мужчина в черном еще секунду постоял, а затем мягко, бесшумно, шагнул назад и закрыл дверь. Задвижка щелкнула.

Лео стоял, прижавшись спиной к холодному кирпичу, не дыша. В ушах стучала кровь. «Он здесь. Его печаль». Они говорили о нем. Они чуяли его горе, его боль, как собаки чуют раненого зверя. Им нужна была не его кровь из вены. Им нужна была кровь его души – эта самая скорбь.

Он медленно выдохнул, и его дыхание вырвалось белым паром в холодном воздухе, хотя день был теплым. Он посмотрел на платок в своем кармане, на бурый след. Это была не случайность. Это было сообщение. Приглашение в игру, правил которой он не знал, но где ставкой была его собственная, уже истерзанная, но все еще живая душа.

Он повернулся и почти побежал прочь из переулка, назад к людным улицам, к синтетическому свету, к безопасной, бесчувственной пустоте. Но он знал, что это бегство – иллюзия. Они уже взяли его на прицел. И завтрашняя премьера была не просто спектаклем.

Она была началом охоты. А он, Лео, циничный критик, уставший от жизни, был и зрителем, и дичью одновременно. И платок в его кармане был первым трофеем, который охотники небрежно обронили, чтобы жертва поняла: путь назад отрезан.

Путь домой превратился в хаотичный маршрут по переулкам, где Лео постоянно оглядывался, ловя в периферийном зрении то мелькание черного подола плаща, то слишком бледное лицо в толпе, замершее и наблюдающее. Но это всегда оказывалось игрой света или кем-то из обывателей, чья бледность была следствием моды на «аристократический гламур» и недостатка ультрафиолета. Параноидальная чуткость, отточенная страхом, стала его новым, неудобным спутником.

Его квартира-студия встретила его привычной, угнетающей стерильностью. Свет включался автоматически, подстраиваясь под «циркадные ритмы» – сейчас это был теплый, успокаивающий закатный оттенок. Музыкальный фон, подобранный алгоритмом на основе его утренних показателей стресса, тихо лился с потолка – что-то акустическое, с повторяющимися, убаюкивающими паттернами. Все было создано для того, чтобы расслабить, умиротворить, стереть острые углы. Лео вырубил все одним резким жестом. Воцарилась тишина, которую тут же заполнил навязчивый, едва уловимый гул городского жизнеобеспечения – вечное фоновое брюзжание мегаполиса.

Он вытащил из кармана окровавленный платок. Без защитной перчатки, голыми пальцами. Ткань была дорогой, льняной, с вышитой в углу монограммой, которую он не мог разобрать – стилизованные, переплетенные буквы, возможно, «С» и «V». Запах теперь был отчетливее: медь, сладковатая органика и… что-то еще. Слабый, горьковато-цветочный шлейф, как от раздавленных лепестков нарциссов. Яд? Или парфюм? Он осторожно развернул платок. Пятно было большим, с неровными краями, будто кровь хлынула внезапно и ее пытались остановить, прижимая ткань. В центре, где впиталось больше всего, она была почти черной, как деготь. По краям – ржаво-коричневой.

Лео подошел к компактному анализатору, встроенному в кухонную панель – прибору для проверки свежести продуктов и состава воды. Абсурдность действия заставила его усмехнуться. Он включил спектрометрический режим и осторожно поднес край платка к сенсору. Прибор несколько секунд мигал, анализируя. На экране появился список: железо, гемоглобин, тромбоциты… стандартные компоненты. И затем – аномалия. Незначительные следы неизвестного белкового соединения и повышенный уровень определенных нейротрансмиттеров – норэпинефрина и кортизола, маркеров острого стресса, ужаса. Такие показатели могли быть у человека, попавшего в автокатастрофу или видящего собственную смерть. Кровь была не просто пролита. Она была насыщена паникой.

Рука Лео задрожала. Он отшвырнул платок, и тот беззвучно упал на полированный пол цвета венге, кричащее пятно на идеальной поверхности.

Он потянулся было за коммуникатором, чтобы связаться с кем-то – с полицией? Скорая помощь для души? – но остановился. Что он скажет? «Я нашел платок с кровью, полной страха, возле театра, где поют на латыни и смотрят сквозь стены»? Его примут за клиента, слетевшего с катушек от нелицензированных эмоциональных стимуляторов. А если они проверят его историю запросов, увидят интерес к «Театру Душ», свяжут со смертью Ван Дорена… Нет. Это ловушка. И молчание – пока единственная тактика.

Но пассивность была не для него. Критик в нем, тот самый, что годами копался в мотивах персонажей и структуре пьес, потребовал действий. Он сел за терминал, отключив историю поиска и используя платный, одноразовый виртуальный туннель – редкую и дорогую роскошь в мире тотального сбора данных.

Он искал все, что мог, об Артуре Ван Дорене. Официальные новости были скупы. Но на периферии сети, в форумах для медиков и техников, обслуживающих био-импланты, он наткнулся на обсуждение. Сообщение от анонима, удаленное через час после публикации, но закэшированное: «Сегодня экстренный вызов в «Театр Душ». Клиент с кардио-имплантом «Прометей-7». Полный отказ. Логи показывают не аритмию, а синусоидальный всплеск электрической активности в миндалевидном теле, за которым последовал буквально разрыв сердца от перегрузки. Как будто его мозг послал в сердце команду умереть от ужаса. Сам имплант… оплавлен изнутри. Никогда такого не видел».

Оплавлен изнутри. Команда умереть от ужаса.

Лео откинулся на спинку кресла, ощущая, как холодный пот выступил у него на спине. Он посмотрел на голограмму Марты, закрепленную на полке. Она была статичной, немой. Он представил, что было бы, если бы он мог вновь пережить ту боль, тот ужас потери, но не как память, а как настоящее, физическое ощущение. И если бы кто-то мог эту боль… выпить. Сделать из нее нектар.

Дверной звонок прозвучал как выстрел в тишине. Лео вздрогнул. На панели у двери загорелось изображение. Не служба доставки и не сосед. Перед его дверью стояла женщина. Высокая, в длинном пальто цвета хаки, с капюшоном, натянутым на голову. Лица не было видно, но поза была неестественно неподвижной. В руках она держала длинный, узкий конверт из плотной, кремовой бумаги.

Лео не двигался. Сердце бешено колотилось. Они пришли. Сюда.

Женщина, не дождавшись ответа, медленно наклонилась и просунула конверт в щель между дверью и полом. Бумага с легким шорохом скользнула внутрь. Затем она выпрямилась, повернулась и ушла, ее шаги не звучали в коридоре, словно она парила в сантиметре над полом.

Лео ждал минуту, другую, прежде чем подойти. Конверт лежал на полу, кричаще-инородный предмет в его безупречном пространстве. На нем не было адреса, лишь его имя, выведенное тем же изящным, острым почерком, что и в театральных пометках: «Лео».

Он вскрыл его ножом для бумаги. Внутри лежал единственный лист и билет.

Билет был на сегодняшний вечер. На тот самый спектакль, «Элегия серого камня». Место – не в партере, а в ложе. Ложа №13. Третьем ярусе, с краю, почти у самого потолка. Изолированная.

А на листе было написано:

«Уважаемый господин критик.

Наш скромный храм искусств, судя по всему, произвел на Вас впечатление. Боюсь, вчерашний визит был слишком краток и омрачен… техническими неполадками. Премьера «Элегии серого камня» – это не просто спектакль. Это зеркало, обращенное к глубинам. Зеркало, в котором некоторые могут узнать тени собственной души.

Мы будем искренне рады видеть Вас в качестве нашего гостя. Ложа №13 предоставит Вам уникальную перспективу – увидеть не только сцену, но и зал. Увидеть, как рождается Истинное Чувство.

Приходите. Ваша неподдельная печаль – лучший комплимент нашему искусству.

С почтением,

К.В.»

Под текстом, вместо печати, был оттиск. Крошечная, идеально прорисованная гравюра: театральная маска, но не комедии и трагедии. Одна половина лица маски была прекрасным, спящим профилем. Другая – обнаженным черепом, из глазницы которого вилась лоза с шипами и одним бутоном белой розы.

Лео сглотнул. Горло было сухим. Это не было угрозой. Это было приглашением на роль. Явным. Он снова был выставлен на показ, его боль – анонсирована как главное действующее лицо.

Он подошел к окну, выглянул в вечерний город. Огни, движение, бесчувственный покой. Там, в «Театре Душ», готовилось что-то иное. Древнее и голодное. И он, со своим билетом в ложе №13, со своей кровью, что стучит в висках от страха, и со своей незаживающей раной, называемой горем, был желанным гостем на этом пиру.

Он посмотрел на часы. До начала – три часа.

Впервые за долгое время он не чувствовал апатии. Он чувствовал леденящий, парализующий ужас. И, как ни чудовищно это было, это чувство было живым. Оно жгло, сковало дыхание, заставляло мир вокруг обретать невероятную, болезненную резкость. Краски за окном казались ярче, звуки улицы – отчетливее. Страх обострял все чувства, возвращал его к жизни ценой, которая, возможно, была слишком высока.

Он медленно поднял билет. Бумага пахла сандалом и старыми чернилами. Он знал, что пойдет. Потому что альтернатива – остаться здесь, в этой стерильной капсуле, с призраком жены и призраком собственного бесчувствия – была теперь страшнее любого чудовища из древней легенды. Он пойдет, чтобы доказать себе, что еще может чувствовать. Даже если это чувство убьет его.

Он надел темное, неброское пальто, нащупал в кармане записную книжку и карандаш. Оружие наблюдателя. Последний раз взглянул на голограмму Марты.

«Прости, – прошептал он. – Кажется, я нашел место, где нашу боль… где мою боль… кто-то может увидеть.»

И он вышел, чтобы снова погрузиться в ждущую, безмолвную пасть «Театра Душ». На этот раз – по приглашению.