Читать книгу ИМПЕРИЯ ТЕНЕЙ (THEATRUM UMBRARUM) - Максим Вячеславович Орлов - Страница 3

Воздух у входа в театр был иным. Не пустым и ждущим, как вчера, а густым, томным, пропитанным ожиданием. Узкий тротуар перед массивными дубовыми дверями был запружен людьми, но толпа не гудела привычным городским гомоном. Здесь стояли, перешептываясь, кутаясь в дорогие меха и темные плащи, словно боясь, что свет уличных фонарей слишком грубо коснется их лиц. Это была особая порода – эстеты-маргиналы, уставшие от голограмм, коллекционеры экзотических переживаний, те, кто мог позволить себе рискнуть своим душевным комфортом ради щекочущего нервы словечка «аутентичный». Лео видел, как одна дама в серебряной боа нервно сжимала в руке ингалятор с «Уверенностью», но так и не решилась им воспользоваться. Другой мужчина, с глазами, слишком яркими от «Любопытства-Плюс», жадно всматривался в каждую щель театрального фасада, как будто надеялся увидеть секрет еще до начала действия.

Сама дверь была теперь приоткрыта, и изнутри лился не свет, а густая, почти осязаемая тень, пахнущая ладаном, пчелиным воском и все тем же сладковатым запахом увядающих лилий. Слуга в ливрее, тот самый с каменным лицом, стоял у входа, не проверяя билеты, а лишь скользя взглядом по гостям. Его глаза, цвета темного янтаря, на мгновение задержались на Лео, и в них не было ничего – ни приветствия, ни угрозы. Полная пустота. Он кивнул, чуть заметно, и жестом указал на узкую, неприметную дверь слева от главного входа, обитую черным бархатом.

«Для гостей лож, – прозвучал его голос, глухой и без интонаций, будто доносящийся из колодца. – Вам туда».

Лео прошел, ощущая на себе взгляды остальных. Зависть? Жалость? Он не стал разбираться. Черная дверь привела его в крохотный круглый вестибюль с лифтом из кованого железа и черного дерева – антикварный, опасного вида агрегат. Внутри, на бархатной табуреточке, сидел еще один слуга, мальчик лет четырнадцати, с бледным, как у фарфоровой куклы, лицом и большими, невинными глазами. Он молча протянул руку за билетом, осмотрел его при свете крохотной медной лампы, вделанной в стену, и беззвучно указал Лео в кабину.

– Тринадцатая ложа на третьем ярусе, – прошептал мальчик, и его голосок был тонок и хрустально чист. – Во время действия лифт не работает. Спектакль длится два часа без антракта. Покинуть ложу до финала… не рекомендуется.

Лифт с глухим скрежетом и лязгом цепей пополз вверх. Он двигался медленно, и сквозь ажурные решетки Лео видел, как мелькают ярусы театра. Сначала партер, где служители зажигали крохотные масляные лампы на спинках кресел, отбрасывающие трепетные блики на красный бархат. Потом бельэтаж, где в уже занятых ложах люди напоминали не зрителей, а экспонатов в бархатных витринах – замерших, неестественно прямых. Воздух становился все холоднее и тоньше, пахнущим не пылью, а старым холодным камнем.

Лифт остановился с тихим стуком. Решетка открылась сама собой. Перед Лео был узкий, извилистый коридор, освещенный редкими бра в виде стилизованных драконьих голов, держащих в пастях матовые шары из молочного стекла. Тишина здесь была абсолютной, гнетущей. Он нашел дверь с выгравированной римской цифрой «XIII».

Ложа оказалась не уютным балкончиком, а скорее каменной нишей, вырубленной в самой стене. Ее отделял от пропасти зала не барьер, а низкая мраморная балюстрада, покрытая резьбой в виде ползущих, переплетающихся виноградных лоз с острыми шипами. Внутри стояло одно-единственное, высокое кресло-трон с прямой спинкой, обтянутое темно-синим, почти черным бархатом. По бокам – две узкие, глубокие ниши в стене, в которых стояли странные предметы: слева – большая, покрытая патиной медная чаша на трех ножках, внутри которой лежал кусок темного, смолистого ладана, еще не тронутый огнем. Справа – пустой, высокий канделябр из черного железа с семью рожками.

Но главным была перспектива. Отсюда, с этой высоты, зал открывался как гигантская, темная чаша, устье которой – сцена – светилось тусклым, приглушенным светом, словно жемчужина в раковине. Лео видел не только сцену, но и весь зрительный зал целиком, как карту. Он видел, как медленно, почти бесшумно заполнялись ряды. Видел, как люди снимали верхнюю одежду, и слуги-тени уносили ее. Видел, как одна женщина в бельэтаже вдруг беспричинно вздрогнула и оглянулась, будто кто-то коснулся ее плеча в пустоте. И он видел другие ложи. В некоторых были пары или небольшие компании. Но в большинстве, особенно на верхних ярусах, напротив него, в ложах, погруженных в почти полную тьму, сидели одиночные фигуры. Неподвижные. Слишком прямые. Их лица были скрыты тенями или легкими вуалями, но позы выдавали не просто ожидание, а напряженное, хищное внимание. Они не смотрели на сцену. Они смотрели в зал.

Внезапно, одна из фигур в ложе прямо напротив медленно повернула голову. Луч света от какой-то далекой лампы скользнул по высокому белому лбу, по острым скулам, по глубокой глазной впадине. На мгновение Лео встретился с этим взглядом. Он не видел глаз, только две точки глубокой тьмы. Но он почувствовал – ледяную, безразличную оценку, взгляд повара на рынке, выбирающего тушку. Потом фигура так же медленно отвела взгляд, обратив его вниз, на партер, где рассаживалась основная публика.

У Лео пересохло во рту. Он опустился в кресло. Бархат был ледяным и ворсистым, он впивался в кожу сквозь ткань одежды. Он вытащил записную книжку, но держал ее наготове, как щит.

«Ложа 13. Не для обзора. Для наблюдения. Сверху видны не зрители, а стадо. А в верхних ложах – пастухи. Или мясники».

В этот момент все масляные лампы в зале разом потухли.

Наступила тьма, настолько густая и полная, что Лео на секунду потерял ориентацию. Он инстинктивно вжался в спинку кресла. В тишине, которая стала теперь оглушительной, раздался один-единственный, чистый звук. Звук камертона, взятого на самой высокой, леденящей ноте. Он висел в воздухе, заставляя вибрировать кости.

И затем, медленно, беззвучно, пополз вверх главный занавес.

На сцене не было декораций в привычном смысле. Там стоял одинокий, грубо отесанный обелиск из серого камня, освещенный единственным лучом холодного, лунного света, падавшим сверху откуда-то из темноты колосников. Вокруг – море черного бархата, в котором тонули очертания. У подножия обелиска, спиной к залу, сидела фигура в простом сером хитоне. Это была женщина. Ее темные волосы были распущены по плечам.

Музыки не было. Был только звук – ее дыхания. Громкого, прерывистого, почти стонущего в тишине. Зал замер, завороженный этой нагой, физиологической откровенностью.