Читать книгу Цикл «Славянское фэнтези» : Книга 1. Чемпион и Спора - Максим Вячеславович Орлов - Страница 3

Дорога к Ерофею петляла меж покосившихся изб, похожих на старых, пьяных сторожей, прислонившихся друг к другу, чтобы не рухнуть окончательно. Деревня, носившая гордое название «Заречье», а на деле бывшая жалким скопищем серых бревен и уныния, просыпалась со скрипом и зевотой. Из труб вился не румяный дымок, а какая-то сизая, жидкая парча, будто и печи тут топили скукой. Воздух пах дымом, навозом и сырой глиной.

Чемпион шел за Марфой, впитывая впечатления. Его новый мир был выткан из грубых, истирающихся в нитку материалов. Навстречу попалась баба в платье цвета засохшей грязи, несшая на коромысле пустые ведра – вода в колодце, видимо, уже на исходе. Она увидела его, резко отвела глаза, перекрестилась и шарахнулась в сторону, будто от прокаженного. «Зараженный. Лесной. Новый титул принят», – с горькой усмешкой подумал он.

Детали ложились в сознание, как мозаика:

Одежда его самого: поношенная холщовая рубаха, грубая и колючая, пропахшая дымом и потом чужого тела. Порты, перехваченные веревкой. Лапти на ногах – плетеные из лыка коробочки, натирающие кожу. Ни грамма металла, кроме простой железной пряжки на чужом, слишком широком поясе.

Люди: не румяные «пейзане» из сказок, а скуластые, обветренные лица с глубоко запавшими, настороженными глазами. Цвета щек – от землисто-серого до красноватого от постоянного ветра и самогона. Руки – узловатые корни, впившиеся в косы, топоры, прялки.

Звуки: не пасторальный перезвон, а скрип не смазанных ворот, кашель из раскрытых окон, плач младенца, прерывистый лай тощей собаки, привязанной на виду у всех – живая сигнализация против ночных гостей из леса.

Атмосфера: над всем висела незримая, липкая пелена страха. Он чувствовал ее кожей, еще не привыкшей к этому миру. Страх тут был не острым, приходящим с опасностью, а хроническим, как ревматизм. Он въелся в стены, в землю, в сам воздух. Люди жили с оглядкой на темную полосу леса на горизонте, как узники в камере с медленным, но верным ядом в миске.

Ерофеева избушка стояла на отшибе, у самой кромки поля, за которым уже начинался бурелом – преддверие настоящей Чащобы. Она была чуть покрепче других, с высокой, конической крышей, крытой темным, скользким на вид мхом. Возле плетня, вместо собаки, на низком шесте сидел ворон. Птица была огромной, с синеватым, маслянистым отливом на черных перьях. Она повернула голову на сто восемьдесят градусов и уставилась на них одним бусинным, невероятно умным глазом. В ее взгляде не было животного любопытства – был холодный, расчётливый анализ.

– Ерофеево сторожевье, – буркнула Марфа. – Не подходи близко – клюнет. Глаз выклюет. Он у старика не простой.

Дверь открылась сама, прежде чем они успели постучать. На пороге стоял хозяин. Ерофей был сух и жилист, как вяленая щука. Казалось, плоть на нем усохла, обнажив каркас из крепких, скрученных сухожилий и костей. Лицо – сеть глубоких морщин, в которых застряли тени прожитых лет. Но глаза… глаза были молодыми. Ясными, серыми и острыми, как шило. Он был одет в потертую, но добротную кожаную безрукавку поверх рубахи, на ногах – не лапти, а крепкие, смазанные дегтем сапоги с отворотами. Бывший следопыт.

– Чую, дух лесной приплелся да бабку нашу за собой привел, – произнес он хрипло, голосом, похожим на шелест сухих листьев. – Ну, входи. Не ровен час, мой сторож на вас слюной подавится.

Внутри пахло не нищетой, а другим: сушеными травами, обработанной кожей, старым деревом и чем-то еще – сладковатым и тревожным, как запах далекого лесного пожара. На стенах висели пожелтевшие, скрученные в трубки кожи с выжженными узорами – карты. Черепа мелких зверьков, пучки перьев, связки странных, скрюченных кореньев. Это была не изба, а логово. Логово человека, который знает лес не со стороны тропы.

Ерофей молча указал на лавку. Сам уселся на табурет, вырезанный из гигантского пня. Ворон снаружи каркнул раз, коротко и отрывисто.

– За Сидором пришел? «И за другими?» —спросил старик, не тратя слов на предисловия. Его взгляд буравил гостя, словно пытался найти под кожей то самое «двойное» сердце.

– За информацией, – четко ответил чемпион. – Где вырубки? Где чаще всего теряются? Что видели? Хоть что-нибудь, что не похоже на простую случайность.

– Случайность, – фыркнул Ерофей, доставая трубку с длинным, витым чубуком. – В нашем лесу случайностей не бывает. Там все законно. Жестоко, да законно. Сидор с мужиками пошел на старую гать, за излучиной Чёрной Водянки. Место гиблое. Деревья там стоят кривые, будто в вечной агонии. Но древесина – твердая, как камень, смола не гниет. Княжеским управителям на строительство нужна.

Он развернул одну из кож на столе. Это была не карта в привычном смысле, а схематичное, но жутко точное сплетение линий: реки, холмы, участки леса, помеченные не названиями, а значками. Череп. Перевернутый треугольник. Три круга. Глаз.

– Вот гать. – Его костлявый палец ткнул в переплетение линий у изгиба реки. – Тропа к ней идет через «Болото Стонущих Пней». Звучит как сказка для малых ребят, да? Пока сам не услышишь, как старые корни под твоими ногами стонут, вспоминая, когда они были деревьями. Пока туман оттуда не поползет, плотный, как вата, и в нем не начнут мелькать тени… без солнца.

Марфа перекрестилась. Чемпион молчал, изучая карту. Его спорa под сердцем зашевелилась, почуяв близость темы разговора. Он ощущал легкий зуд в ладонях.

– Что с ними происходит? Просто пропадают?

– Иногда находят, – голос Ерофея стал тише. – Вернее, находят то, что лес считает нужным вернуть. Раз в полгода, на опушке у Старого Вяза, появляется… груда. Одежда. Инструменты. Кости, обглоданные начисто, до блеска. Или наоборот – тело целое, без единой царапины, но внутри – пустое. Будто все, что было человеком, высосали через соломинку. А на лбу – синий, как будто из плесени, цветок прорастает.

При этих словах спора внутри него дернулась резко, как собака на поводке, учуявшая сородича. По спине чемпиона пробежал холодок. Не от страха. От узнавания.

– Синий цветок? – его голос звучал ровно.

– Ага. «Дремотник» зовут. Растет только там, где магия старая, дурная, в землю въелась. – Ерофей прикурил, выпустив струйку едкого дыма. – Твоя новая… сожительница, поди, знает о нем.

Чемпион игнорировал колкость. Анализ. Гипотеза: лес не просто убивает. Он что-то забирает. Энергию? Жизнь? Душу? И «возвращает» остатки, помечая своей печатью. Как волк метит территорию.

– Как туда пройти? Безопасный путь?

– Безопасного пути в брюхо к медведю не бывает, – усмехнулся старик, но усмешка была беззубой и печальной. – Но можно минимизировать риски. Не идти на рассвете – туманы стоят. Не идти в полдень – лес спит чутко, и шаг кажется громом. Лучше – перед вечером, когда тени длинные, и свет косой. Идти не по тропе, а рядом, против ветра. Слушать не ушами, а.. спиной. И если пень застонал – не оборачивайся. Оборачиваются только мертвецы и те, кто хочет ими стать.

Он взял кусок угля и провел на коже ломаную, но четкую линию в обход нескольких значков.

– Вот. Обойдешь Болото с севера, по гриве. Там земля тверже. Потом – вдоль ручья Мертвой Воды. Вода черная и не пьется, но по ней не плывут тени из болота. Дойдешь до гати. Дальше – сам. Я двадцать лет не ступал туда. Мне моих седин жалко.

Чемпион запоминал маршрут. Каждый изгиб, каждый ориентир.

– А если… если они еще живы? Если лес их просто задержал?

Ерофей долго смотрел на него, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на жалость.

– Жив ли человек, из которого уже пророс Дремотник? Философский вопрос, барчук. Иногда смерть – милость. Но если хочешь играть в спасителя… что ж. На то ты и двойной. Может, тебя лес пропустит. Или съест с особым аппетитом.

В этот момент ворон снаружи взъерошился и издал пронзительный, тревожный крик. Все трое вздрогнули. Ерофей мгновенно встал и подошел к узкому оконцу.

– Беда?

Ворон каркнул еще раз, повернув голову в сторону леса.

Старик обернулся, его лицо стало жестким.

– Уходи. Сейчас. И не напрямую к себе. Через огороды, задворками. В лесу что-то проснулось не вовремя. И оно… заинтересовалось нашим разговором. Идет по следу.

Холодный комок сжался у чемпиона под ложечкой. Не страх – адреналин. «Проверка. Уже».

Он кивнул, вставая. Бросил последний взгляд на карту, впечатывая ее в память.

– Благодарю.

– Не благодари. Лучше мешок соли принеси, если выживешь, – буркнул Ерофей, уже отодвигая засов на тяжелой задней дверце, ведущей в огород. – И помни: лес слышит не только ушами. Он слышит намерение. Твое желание идти туда – уже свеча во тьме для всякой нечисти. Тушат такие свечи обычно кровью.

Они выскользнули в огород, заросший бурьяном и какими-то чахлыми, сизого цвета тыквами. Марфа, не говоря ни слова, юркнула в проход между плетнями. Он последовал за ней, двигаясь быстро, но не бегом – бег жертвы привлекает хищника.

Воздух изменился. Ранний ветерок, прежде несший запахи деревни, теперь пахнул хвоей, влажным мхом и.. чем-то сладковато-гнилым. Словно мимо пронесло дыхание огромного, спящего зверя. Спора под его сердцем забилась трепетно и жадно. Ей нравился этот запах. Она тянулась к нему.

С окраины деревни, со стороны леса, донесся протяжный, нечеловеческий звук. Не вой, не рев. Что-то вроде скрипа огромных деревьев, трущихся друг о друга, слитого с шипением пара из глубоких трещин в земле. Звук, от которого кровь стыла в жилах, а по коже бежали мурашки первобытного ужаса.

В ответ в деревне заголосила первая собака. Потом вторая. Захлопнулось где-то ставень. Послышался испуганный детский плач, тут же придушенный.

Чемпион, пригнувшись за плетнем, видел, как по единственной улице, ведущей к лесу, пронеслась тень. Длинная, косматая, неестественно гибкая. Она не бежала, а стелилась, перетекала от одного дома к другому, задерживаясь у порогов, словно принюхиваясь. Ее форма была нестабильной – то вытягивалась в журавлиную шею, то расплывалась бесформенным пятном.

Леший? Морок? Что-то еще?

Он замер, замедлив дыхание, как делал это перед решающим ударом в бою. Сердце колотилось, но разум был холоден. Он наблюдал. Оценивал.

Тень проползла мимо, не свернув к ним. Она двигалась с какой-то своей, неясной целью. Но в воздухе повисло ощущение: это был не набег. Это была проверка. Лес напоминал, кто здесь хозяин. Выпускал пса погулять по краю двора.

Когда тень растворилась в утреннем тумане над рекой, напряжение немного спало. Марфа выдохнула, крепко держась за сердце.

– Видала? Это Он. Лесной Хозяин. Не в полную силу, конечно, так… кивнул нам. Пойдем, барчук. Пока тихо.

Они почти бегом добрались до избы Марфы. Заперев дверь на щеколду (смехотворная защита, но психологически важная), он прислонился к стене, чувствуя, как дрожь наконец-то пробивается сквозь ледяной самоконтроль.

Перед его внутренним взором стояли и карта Ерофея, и скользящая тень, и плачущее лицо девочки. Голод, тот самый, первобытный и чемпионский, сжал его внутренности. Но теперь он знал вкус противника. Это был вкус старой хвои, гнили и древней, равнодушной мощи.

– Завтра, – тихо сказал он, глядя на свои руки, где уже без зова мерещился призрачный свет мицелия. – Завтра я пойду по этой карте.

Марфа ничего не ответила. Она только поставила перед ним кружку и кусок хлеба. Еда в этом мире всегда была и утешением, и последним причастием.

А снаружи, над Заречьем, медленно, неотвратимо, поднималось солнце. Оно освещало не уютную идиллию, а поле боя. И первый выстрел – тень Лесного Хозяина – уже прозвучал. Теперь был его ход.