Читать книгу Сталь, поющая в небе чудес - Максим Вячеславович Орлов - Страница 2

Белизна.

Не ослепляющая, а вязкая, как вата, забивающаяся в уши, в глаза, в мозг. Приборы передо мной жили своей, сумасшедшей жизнью. Высотомер безвольно полз вниз, будто мы падали в бездонный колодец из молока. Вариометр замер, не в силах определить, поднимаемся мы или тонем. И главное – тишина в эфире. Та самая, звонкая, мёртвая. Я несколько раз вызвал диспетчера, на всех запасных частотах, голосом, в котором уже не было и тени бытового спокойствия.

– «Пермь, Аэрофлот 2140, экстренно! Отзовись!»

Только шипение. Не эфирное, а какое-то органическое, будто мы летели сквозь лёгкие спящего гиганта.

– Игорь, что с навигацией?

– Спутники… все. Нет сигнала. Инерциальная сходит с ума. Мы… мы не там.

Он не смотрел на меня. Уставился на мультифункциональные дисплеи, где карта местности медленно расползалась в цифровой каше, уступая место пустому серому полю. Его вера в алгоритмы трещала по швам, и я видел, как по его скуле дёргается нерв. Хорошо. Пусть дёргается. Значит, мозг работает.

Я оторвался от приборов, вглядываясь в лобовое стекло. Это была не облачность. В облаке есть жизнь – клубы, просветы, игра света. Здесь была лишь однородная, бездонная белизна. Она не отражала света наших фар, а поглощала его, как болото. Воздух в кабине стал густым, давящим. Давление падало, уши закладывало, но не с той стремительностью, как при разгерметизации. Медленно, нехотя, будто мир вокруг выкачивали из-под нас.

И тут случилось странное. Мой взгляд упал на штурвал. На мои собственные руки. Кожа под светом приборов казалась неестественно бледной, почти фосфоресцирующей. И мне, почему-то, вспомнился дед, деревенский старик, который говаривал, сидя на завалинке: «Есть над облаками места, Алёха, где бес пути крестится. Молоко небесное. Заблудишься – век будешь искать дорогу к родному порогу». Я тогда смеялся. Сейчас смешить перестало.

– Командир! – Игорь вырвал меня из воспоминаний. Его палец ткнул в радар. – Впереди… какая-то граница. Резкая.

На экране действительно чётко прорисовывалась стена. Прямая, как по линейке, граница между хаосом помех и… чистым пространством. Мы приближались к ней с пугающей скоростью.

– Готовься к выходу. Может тряхнуть, – скомандовал я, хотя понятия не имел, к чему готовиться. Взял штурвал крепче. «Просто погодный фронт», – упрямо твердил я себе. «Просто аномалия. Сейчас выскочим, и Вадим будет материться, что мы с курса сошли».

Мы вошли в «стену».

Мир не тряхнуло. Его выключили.

Белизна исчезла мгновенно, как будто кто-то сорвал с наших глаз влажную тряпку. И открылась картина, от которой у меня, у бывалого лётчика, привыкшего к видам из стратосферы, сердце на секунду встало, а потом заколотилось с бешеной силой.

Небо. Но не наше. Оно было пронзительно-фиалковым, даже здесь, днём. По нему плыли, не торопясь, две луны – одна большая и серебристая, другая поменьше, с рыжеватым отливом, как медный грош. Солнце висело ниже и светило жёстче, отбрасывая длинные, уходящие за горизонт тени от облаков, похожих на замшевые горы. А внизу… не тайга. Бескрайняя равнина, поросшая не лесом, а чем-то вроде гигантского папоротника и лиловых вересков. И никаких огней городов. Ни единого признака человека. Только вдалеке змеилась река, сверкая под двойным лунным светом, как расплавленное серебро.

В кабине повисло гробовое молчание. Игорь замер, разинув рот.

– Это… графика сбойная? – выдавил он наконец идиотский вопрос, последний бастион разума.

– Нет, – хрипло ответил я. – Это пейзаж.

И в этот момент движение слева привлекло мое внимание. Я повернул голову и увидел Её.

Она летела параллельным курсом, метров на двести ниже, и с любопытством разглядывала нас сквозь круглые стёклышка очков, съехавших на кончик носа. Ступа. Помятая, дымящаяся. Платок в горошек. Крючковатый нос. И клюка, которой она небрежно подправляла курс, точно я ручку направления.

– Блядь, – тихо, но с чувством, сказал Игорь. Это было не ругательство, а констатация факта. Молитва атеиста, увидевшего ангела. Неправильного ангела.

– Баба-Яга, – прошептал я, и язык не повернулся назвать это галлюцинацией. Она была плотнее, реальнее нас самих. От неё тянуло дымком, лесом и немыслимой древностью.

Наше молчаливое созерцание длилось секунды. Потом она что-то крикнула. Не слова, а скрипучее ворчание, унесённое ветром. И энергично помахала нам клюкой, явно указывая: «Пошёл вон с моей воздушной трассы!»

Инстинкт сработал раньше мысли. Я резко взял штурвал на себя и дал правую педаль. Машина, послушная, рванула вверх и в сторону. В салоне послышался испуганный гул. Я проигнорировал его. Мой взгляд уже метнулся по горизонту и зацепился за новую точку. На фоне медной луны, чётко и страшно, вырисовывался трёхглавый силуэт. Он плыл в отдалении, величественный и неспешный. Каждая голова, повёрнутая в свою сторону, внимательно обследовала свои владения. От него веяло такой первобытной, неоспоримой силой, что даже сквозь бронестекло и гул двигателей стало холодно.

– Горыныч, – констатировал Игорь уже почти апатично, как будто считывал с радара данные о встречном воздушном судне «Боинг-747». Его разум, не выдержав перегрузки, перешёл в чисто профессиональный режим. – На удалении… примерно десять километров. Не наш курс.

– Теперь наш, – скрипнул я. – Садиться. Немедленно. Пока они не решили, что мы такая дичь, на которую открыт сезон.

Мой взгляд упал на бескрайнее поле внизу, у самого края того странного леса из гигантских папоротников. Ровное, без камней. Без вариантов.

– Марина, – нажал я кнопку. Голос прозвучал чужим, но твёрдым. – Готовь салон к жёсткой посадке. Немедленно. Это не шутка.

Её ответ был мгновенным, без тени паники, только лёгкая хрипотца выдавала напряжение: «Экипаж, заняли места для аварийной посадки. Понял, командир».

Я отключил связь и перевёл взгляд на Игоря.

– Убери закрылки. Плавно. Посадка будет на брюхо, шасси не выдерживает этого грунта. Рассчитываю на полосу… вот там.

Я показал пальцем. Он кивнул, бледный, но собранный. Его пальцы уже летали по панели, выполняя команды. Хороший парень. Не сломался.

И мы пошли вниз. В этот фиолетовый, двойно-лунный, абсолютно безумный мир. Сердце колотилось не от страха, а от яростного, почти животного негодования. Я, Алексей Гордеев, командир воздушного судна, прошедший сквозь десятки настоящих штормов, мастер своего дела, сейчас должен сажать современный авиалайнер в чистом поле, потому что в небе курсирует сказочная нечисть. Это была личная обида. Обида пилота, у которого отняли его небо и выдали взамен какую-то иллюстрацию из книги, которую я в детстве не любил.

Земля росла с пугающей быстротой. Папоротники оказались в два человеческих роста. Я поймал горизонт, выровнял крен. Последние метры…

– Держись! – крикнул я Игорию, больше из привычки.

Первый удар. Жёсткий, сухой. Фюзеляж содрогнулся, заскрежетал. Что-то хрустнуло с правого борта – шасси или обшивка. Мы пронеслись по полю, выдирая с корнем лиловый вереск и оставляя за собой глубокую, раневую борозду. Двигатели, с ревом отработавшие свой последний в этом мире привычный цикл, затихли. Тишина, наступившая после оглушительного грохота, была почти физически давящей.

Мы остановились. Накренившись на правый борт. Живьём.

Я откинулся в кресле, позволив себе на секунду просто дышать. Ладони отлипали от штурвала. В ушах звенело. Потом включился командир.

– Отчёт, – сказал я Игорю.

– Электрика… в норме. Герметичность… вроде цела. Правая стойка… не выдержала. Возможно, повреждён планер в хвостовой части, – он говорил, не отрываясь от загоревшейся табло.

– Таня, твой отчёт, – в микрофон.

Через мгновение её голос, чуть напряжённый, но чёткий: «Салон в порядке. Есть испуг, паники нет. Незначительные ушибы, медик осматривает. Командир, что… что это было? И где мы?»

Я посмотрел в лобовое стекло. На опушке леса уже собирались фигурки. Люди? Не совсем. Одежда грубая, не нашего покроя. Они стояли кучкой, не решаясь подойти, и указывали на нас пальцами.

– Это, Таня, – сказал я, выдыхая, – похоже, новый рейс. С очень долгой пересадкой. Готовь НЗ. И скажи всем… что мы живы. А остальное – выясним.

Я отстегнул ремни. Пора было выходить и смотреть в глаза этому новому, абсурдному миру. Моей руке, лежавшей на штурвале, вдруг страшно не хотелось его отпускать. Это был последний кусочек моего мира. Стали, логики, порядка.

Снаружи, по фиолетовому небу, проплыла тень ступы. Ягишна делала круг, рассматривая севшую железную птицу. Я встретился с её взглядом через стекло. Любопытным, едким, живым.

И понял: война цивилизаций только что началась. И мы, увы, были не на стороне, у которой есть ракеты.