Читать книгу Пик Влюблённых. Ледяная баллада - Максим Вячеславович Орлов - Страница 3

Первые удары ледоруба были обманом. Лёд, хрусткий и зернистый утром, к десяти часам превратился в жидкую, предательскую кашу. Солнце на высоте 4000 метров – не светило, а раскалённое сверло, ввинчивающееся в темя. Отражённый от белоснежного склона свет бил в глаза, выжигал сетчатку даже сквозь тёмные очки. Слепота здесь была тактической. Гора отбирала одно чувство за другим.

Марк рубил ступени, его движения были механическими, раскачивающимися между отчаянием и яростью. Каждый взмах отзывался огнём в плече. Каждая ступень казалась насмешкой – такой маленькой, такой бесполезной перед этой белой бесконечностью.

Внезапно кошка под его правой ногой дрогнула, соскользнула. Сердце на мгновение остановилось, тело напряглось в ожидании падения. Но это была не трещина. Это был первый сюрприз. Под тонким панцирем наста лежал слой рыхлого, не держащего веса снега – «снежная доска», готовая сорваться лавиной при неверном шаге. Марк замер, чувствуя, как холодный пот стекает по позвоночнику поверх ледяного холода. Он сделал шаг вбок, прощупывая ледорубом. Там был твёрдый лёд. Он перевёл дыхание.

– Ловушка, – хрипло бросил он вниз Анне, даже не оборачиваясь. – Иди за моими следами. Точно.

Его голос был единственным звуком в оглушающей тишине. Тишина высокогорья – она физически давит на барабанные перепонки. И в этой тишине его накрыло воспоминание. Не картинка. Звук. Громкий, натужный смех Анны. Они были на скалодроме в городе, год назад. Она зависла на трассе сложности 6b, не могла найти зацеп. И вместо злости вдруг рассмеялась – смехом полного, безудержного веселья. «Смотри, – кричала она ему, – я как медуза! Висит и болтается!» Он тогда тоже засмеялся. Этот смех теперь резал его, как нож. Оттуда, из прошлого, где они ещё могли смеяться.

«Не сейчас. На хер», – прошипел он про себя, вгрызаясь ледорубом в следующую точку опоры. Мысли здесь были роскошью. Каждая лишняя мысль – грамм отнятой силы, миллисекунда потерянного внимания. Внимание – это всё, что стоит между тобой и бездной.

Они поднялись на гребень. И тут гора преподнесла второй сюрприз. Казавшийся снизу плавным склон обрывался резким карнизом. А с другой стороны гребня на них налетел ветер. Не попутный бриз, а ураганный кулак, выкованный в ледяных пещерах соседнего пика. Он ударил внезапно, с рёвом сорвавшегося с цепи зверя. Марка отбросило на несколько шагов, он едва вонзил ледоруб, чтобы не слететь вниз. Анна вскрикнула – коротко, по-звериному. Он обернулся. Она лежала на снегу, вцепившись в верёвку обеими руками, её ноги уже висели над кромкой гребня.

Время разделилось. Одна его часть, холодная и расчётливая, уже оценивала ситуацию: страховка на ледовом крюке, срыв не смертельный, но может утащить за собой. Другая часть, дикая и первобытная, выла от ужаса. Он пополз к ней, не вставая, цепляясь когтями-кошками за лёд.

– Не дёргайся! – зарычал он, и ветер вырвал слова и унёс. – Лежи пластом!

Их взгляды встретились. В её глазах он не увидел страха. Увидел ярость. Ту самую, что горела в ней, когда она ломала их общий сервиз об пол их кухни, месяц после его измены. Ту ярую, чистую, всеуничтожающую ненависть. И сейчас эта ненависть была направлена не на него, а на гору. На эту проклятую белую тушу, которая посмела её тронуть.

Он подполз, вщёлкнул карабин в её поясную обвязку, дал ей свой ледоруб. Их пальцы в толстых перчатках соприкоснулись на секунду. Ничего. Пустота.

– Будешь подниматься по моему ледорубу. Медленно.

Она кивнула. Дышала, как загнанная лошадь. Она выкарабкалась. Когда она встала рядом с ним на гребень, её лицо было белым, как снег, а по щеке из-под очков текла слеза, мгновенно замерзая сосулькой. Она вытерла её грубым движением, словно стирая слабость.

Их путь продолжился. Но что-то изменилось. Воздух сгустился. Гора перестала быть просто целью. Она стала противником. И она только что сделала первый выпад. Ветер не стихал, он выл, вырывая из груди последние остатки тепла. Шаг стал ещё тяжелее. Каждое движение – преодоление. Марк чувствовал, как его сознание начинает плыть. Мысли набегали обрывками, как пена грязной волны.

Воспоминание второе. Тактильное. Не звук, не образ. Ощущение. Тёплая гладь её кожи под его ладонью на рассвете, когда они просыпались в одной постели и ещё не успели вспомнить, кто они и что их ждёт днём. Это ощущение тепла было таким ярким, таким реальным на фоне всепроникающего холода, что он аж пошатнулся. Чёрт. Это был признак. Гипоксия. Недостаток кислорода начинал разрушать мозг, вытаскивая на поверхность самое сокровенное и ненужное.

– Остановка! – крикнула Анна сзади, и её голос прозвучал как сквозь вату. – Марк! Дыши!

Он понял, что стоит, согнувшись, опираясь на ледоруб, и его действительно рвёт сухими, болезненными спазмами. Мир плыл. Анна отстегнулась от верёвки, подошла, силой заставила его сесть, сунула в рот шоколадный батончик.

– Медленно. Маленькими кусками.

Она командовала. И в её командах не было заботы. Была холодная эффективность партнёра, который не хочет, чтобы его тащил мёртвый груз. Он жевал, и мир понемногу возвращался в фокус. Перед ними расстилалось снежное плато, ведущее к следующему скальному взлёту. А посреди плато, как чёрный пророк, стоял одинокий скальный зуб – нунатак. И на его вершине что-то блестело на солнце.

Они подошли ближе. Это была консервная банка. Старая, ржавая. А рядом – обрывок верёвки, вмёрзший в лёд, и тёмное, почти чёрное пятно на камне. Пятно, похожее на окислившуюся кровь. Здесь кто-то уже был. Кто-то боролся. Кто-то, возможно, не дошло.

Марк посмотрел на это пятно, потом на Анну. В её глазах он прочитал то же самое понимание. Гора не просто противник. Она – кладбище. И каждый её сюрприз – это не игра, а напоминание о цене. Цене, которую они, возможно, уже готовы заплатить, но ещё не знают, хватит ли у них этой валюты.

– Пошли, – сказала Анна, и её голос был без колебаний. – До вечера нужно добраться до скал.

Он кивнул, поднялся. Его ноги были ватными, во рту стоял привкус железа и шоколада. Они снова пошли, два маленьких, тёмных пунктира на белом полотне смерти. А ветер гнал им в спину, подгоняя к следующему испытанию, словно торопливый и безразличный пастух.