Читать книгу Ночь с вождем, или Роль длиною в жизнь - Марек Хальтер - Страница 8

День второй
Москва

Оглавление

Август 1941 – декабрь 1942

Москва уже была не Москва. Всего через сутки с начала войны это был совсем другой город. Потом начались бомбежки. Армады немецких самолетов в летнем небе напоминали толпу тараканов, ползущих по чистой скатерти. Ночами вселяли ужас душераздирающие стоны пикирующих бомбардировщиков. Горели, рушились дома. На улицах витала кирпичная пыль, забиваясь в рот, в глаза. Москвичи будто ослепли от ужаса.

Бомбы разрывались в самом центре Москвы – у здания Московского университета на Моховой, прямо рядом с Кремлем. Большой театр пострадал от взрыва. Но фашистские «хенкели», «юнкерсы» не брезговали и кварталами деревянных домишек. Наоборот, рассчитывали, что от этой спички загорится вся Москва. Случалось, дым от пожарищ застилал солнце. Тротуары были густо усеяны цементной крошкой.

Немецкие орды наступали стремительно. К концу сентября фашисты были уже под Москвой. У военкоматов выстраивались очереди. Мужчины рвались на фронт. С началом войны угнетенный народ будто расправил плечи. Гнев на фашистских захватчиков оказался сильнее страха. Люди были готовы биться до победы, забыв все унижения, отринув робость, которую Сталин посеял в их сердцах. Возродился, казалось, уже забытый русский кураж.

Москвичи дежурили на крышах во время авианалетов, чтобы гасить зажигательные бомбы. На некоторых домах были установлены зенитки. Люди научились отличать звук «хенкеля» от «мессершмитта». Штурмовики пикировали с устрашающим воем, почти задевая крыши, чтобы сеять смерть. Охотились на всех без разбора – на детей, стариков… Бомбардировщики, наоборот, парили высоко в небе. Их мерный, даже умиротворяющий рокот, однако, предупреждал, что вот-вот раздастся губительный свист падающих бомб.

Окна заклеивали наперекрест бумажными лентами, чтобы их не разбило взрывной волной. По вечерам и ночам соблюдалась светомаскировка. Далеко не все москвичи переносили бомбоубежища. Там была страшная духота, отголоски взрывов терзали душу. Так что многие предпочитали во время воздушной тревоги дежурить на крышах, хотя бы просто грозя кулаком вражеским самолетам.

Лихо отбросив к столице обескураженного противника, немцы стали действовать со своим обычным педантизмом. Бомбардировки упорядочились: теперь они каждую ночь бомбили Москву в одно и то же время. Москвичи успевали подготовиться к налету загодя. Еще до того, как зазвучит сирена, матери с детьми уже направлялись к станциям метро, ставшим убежищами. Некоторые тащили чемоданы, узлы, детские игрушки. Если налет затягивался, люди там и спали прямо на полу на каких-нибудь подстилках. Разрывы бомб сюда почти не доносились. Приходилось терпеливо ждать, когда после сурового сообщения: «Граждане, воздушная тревога» в громкоговорителе наконец прозвучит спасительное: «Граждане, угроза воздушного нападения миновала».

Тогда можно было подняться наверх. После авианалета Москва казалась будто оцепеневшей от ужаса. Горели дома. Люди тревожно вглядывались в темноту, пытаясь понять, цел ли их собственный. Уже летом москвичек отправили копать противотанковые рвы. Собственно, предполагался один длиннющий ров на многие километры. Вручную, лопатами, женщины перекидали тысячи тонн земли. На работу сгоняли всех, от студенток до старух с мозолистыми руками. Там были и солдатские вдовы, и жены – некоторые из них проводили мужей на фронт наутро после первой брачной ночи.

Над городом висели аэростаты противовоздушной обороны. На некоторых улицах возводились баррикады. Из городского транспорта ходили одни трамваи. Почти исчезли легковые машины, только грузовики, перевозившие противотанковые ежи, ползли к западным окраинам столицы. Мавзолей и Большой театр были укрыты гигантскими брезентовыми чехлами, чтобы не стать мишенью для вражеских бомб.

Каждую ночь лучи прожекторов обшаривали небо, дотягиваясь до подбрюший аэростатов, украшенных огромными красными звездами. Лишь только в луч попадал самолет, начинался сущий ад. Не переставая били зенитки, трассирующие пули испещряли тьму яркими полосами. Все напоминало картину какого-то обезумевшего сюрреалиста. Ночь курилась дымками. Когда зенитчики попадали в цель, раздавался характерный звук, самолет тут же вспыхивал и устремлялся к земле, оставляя дымный след. Иногда сразу после этого в небе распускались зонтики парашютов. А на крышах люди вопили от восторга.

Тем временем фрицы продолжали наступать. Уклончивые сводки по радио вселяли беспокойство. Сразу, как началась война, у советских граждан были изъяты все радиоприемники. Остались только радиоточки, которые, как и громкоговорители в метро и просто на улицах, сообщали официальную информацию. Верней, вместо информации оттуда неслись призывы сражаться с врагом до победного конца.

Москвичи больше доверяли людской молве. Им уже было известно, что пали Минск, Киев, Смоленск, а Ленинград взят в кольцо блокады. Затем пала Одесса, немцы вторглись в Крым. По Москве носились панические слухи. Поговаривали, что фашисты взяли в плен миллионы красноармейцев; что, поскольку страна теперь лишилась украинских черноземов, всех ждет голодная смерть.

Немецкие танки неуклонно приближались к Москве, километр за километром. Была объявлена эвакуация детей до пятнадцати лет. На перронах московских вокзалов толпились отчаявшиеся матери и плачущие дети. Товарные поезда увозили эвакуированных на Урал, в Сибирь, в Среднюю Азию.


Марина, как и едва ли не все москвичи, жила в коммунальной квартире, народ их прозвал «коммуналками». Ее дом на Первой Мещанской недалеко от Ботанического сада, до революции вполне респектабельный, был буквально набит жильцами. Прежние гостиные разгородили на клетушки по девять-десять метров, где теснились целые семьи. Марине можно было позавидовать, что ей досталась отдельная комната. Но Маринино уединение продолжалось ровно до той августовской ночи 1941-го, когда угол ее дома задела бомба, разрушив три верхних этажа. А весь фасад обвалился сразу после отбоя: взорвался газ. Занялся пожар, который удалось погасить, когда квартиры уже выгорели.

Весь Маринин небогатый скарб погиб в огне. На месте ее комнаты покуривались вонючие дымки. С раннего утра Маринины соседки начали рыться в пепле и головешках. Отчаяние придало им силы запросто ворочать обломки стен. Руки не чувствовали ожогов. Слезы вымывали длинные бороздки на закопченных щеках. Казалось, их глаза тоже подернуты пеплом.

Марине же не хотелось ни плакать, ни перебирать обломки. Да у нее попросту и сил не было. Она как раз возвращалась домой после того, как почти месяц копала противотанковый ров. У нее даже пальцы не сгибались, а все ладони были усеяны кровавыми волдырями, натертыми черенком лопаты.

Ее руки уже давно кровоточили, но день за днем ей все равно приходилось копаться в глине. Иногда эта пытка делалась невыносимой. Она только и мечтала, встав на колени, погрузить свои пылающие руки в рыхлую землю, как тушат головешку. Слезы застилали глаза, дыхание прерывалось.

Но ведь и другим женщинам приходилось не лучше. Некоторые из них вслух поносили фрицев, чтобы себя подбодрить. Однако ни единая не сбежала. Дезертиршу совесть мучила бы еще сильней, чем кровавые мозоли. Каждое утро они вновь брались за лопаты. Болели не только руки, все тело. Женщины плавно сгибали плечи к самому животу, словно их мучила тошнота, потом медленно разгибались. Они колыхались, как волны на озерной глади.

Теперь даже мысль, что надо переваливать кирпичные обломки и балки, приводила Марину в ужас.

Так ли уж много она потеряла? Чемодан с одеждой, стопку книг, несколько безделушек, хранящих память о ее безрадостном прошлом. Да еще сценарии отснятых фильмов, где она только мелькнула. Стоило ли ради этого надрываться?

Марина даже испытала чувство облегчения, что избавилась от комнаты, где столько лет провела затворницей. Она была для Марины вроде тюремной камеры. Жизнь в коммуналке вообще не сахар. Постоянно вспыхивали склоки. Поводом могло послужить все что угодно: сундук, выставленный в коридор, несколько лишних минут, проведенных в ванной, не выключенный свет на кухне. Так что Марина вовсе не страдала, потеряв свою комнатушку, куда к тому же в любой миг могли нагрянуть «кожаные плащи». Вот почему за последние десять лет Марина к себе не пригласила ни одного мужчину. А уж кого-то оставить на ночь ей даже в голову не приходило.

За эти долгие годы у нее было несколько романов. Если так можно назвать считаные встречи украдкой. Раз-два, все по-быстрому – и разбежались. Марину это вполне устраивало. Ее ужасала перспектива проснуться рядом со спящим любовником – хватило ночи в кремлевском кинозальчике!

Покинув пепелище, Марина направилась в соседний Ботанический сад. Там она легла на скамью, подложив под голову сумку и скрестив руки на животе. Марину можно было принять за нищенку, каковой, собственно, и была. Тощая, плохо одетая, с потрепанной кожаной сумкой, на которую она пристроила свою нечесаную гриву. В сумке хранились все ее богатства – документы, продуктовые карточки, блокнотик, рваные перчатки, пара книжек, скомканный платок, да еще пудра и губная помада, уже давно остававшиеся без применения.

Собирались тучи, при этом ни ветерка. Духота предвещала грозу. Над крышами еще вился дымок от пожара. Женщины, с которыми она много лет прожила бок о бок, уже разгребли свои завалы и теперь брели кто куда в поисках пристанища. Сквозь решетку сада было видно, как некоторые толкают перед собой тележки, другие катят детские коляски или дребезжащие велосипеды. Чтобы спасти уцелевший скарб, годился любой транспорт. Марина могла бы к кому-то из них присоседиться. Сами нищие, они наверняка помогли бы той, кто потерял вообще все. Но Марина не шевельнулась. Не возникло и мысли им что-нибудь крикнуть на прощание. У нее оставалось единственное желание – спать.

Потом она часто вспоминала этот день, определивший ее будущее. Цепочка ожидавших Марину бед началась, однако, с огромной удачи.

К полудню гроза наконец разразилась. Громовой залп разбудил прикорнувшую на лавке Марину. Проснувшись, она все мгновенно вспомнила – и бомбу, и пожар, уничтоживший ее комнату. Сперва теплые дождевые капли слегка оросили аллеи сада, затем вмиг обрушился ливень. Марина опрометью выскочила на улицу и укрылась в ближайшей подворотне.

Сразу похолодало. Марина тряслась от холода в своем ситцевом платье. Платьице было жалкое, не модное, не элегантное, только чтобы прикрыть стыд. Она достала из сумки платок и накинула его на плечи. Марина была растеряна, ничего не соображала. А ведь так необходимо сообразить: что делать? куда податься?

В конце концов, под аккомпанемент громовых раскатов Марина приняла решение отправиться на «Мосфильм». Почти два месяца она там не появлялась. В июле Григорий Михайлович Козинцев предложил ей главную роль в фильме «Однажды ночью», который он собирался снимать для боевого киносборника. Казалось, такая удача – сыграть, пусть и в короткометражке, но впервые, главную роль, да еще у знаменитого режиссера! Однако Марину гораздо больше привлекал театр, чем кино. Козинцев это понимал:

– Ну, Марина, где же твое честолюбие? Твое место в театре. Вспомни, тебе уже под тридцать. Настоящее преступление – зарывать свой талант в землю.

Марина тогда промолчала. А вскоре начались бомбежки, и стало уже не до съемок.

На «Мосфильме» Марина вовсе не рассчитывала получить какую-нибудь роль. Всего лишь надеялась разжиться теплой одеждой и найти пристанище. Если только его тоже не разрушили немецкие бомбы.


«Мосфильм» занимал обширную территорию у излучины Москвы-реки на месте бывшей деревни Раменки. Это был огромный парк с ручьями, мостиками, колодцами, лесистыми холмами, муляжами изб и элеваторов для натурных съемок. А в гигантских ангарах бесчисленные мосфильмовские декораторы возводили целые города, где по улицам ходили автобусы и трамваи, ездили машины. У «Мосфильма» была и своя тракторная станция.

Но вот беда: Раменки – это самый запад Москвы, который больше всего пострадал от бомбежек. По мере приближения к «Мосфильму» Марина укреплялась в уверенности, что обнаружит на его месте одни руины.

Но нет. Бомбы пощадили «Мосфильм». Ни руин, ни единой взрывной воронки. Все целехонько – и деревья, и здания. Железные ворота были заперты на замок. Но те, кто норовил пробраться на студию тайком, минуя контроль, знали лазейки в заборе. Знала их и Марина.

Она обошла всю территорию. Миновала ветхие деревянные воротца, притаившиеся за кустами сирени. Аллея, вилявшая между прудиками, привела ее к одному из съемочных павильонов. Он был пуст, если не считать завалов неубранного мусора. Исчезли муляжи фасадов, улицы, как и вообще все декорации. Как и софиты. Как все до единого стулья.

Дальше ее путь лежал к административному корпусу. Первым делом она зашла в столовую. Тоже пустота! Все вывезено подчистую, так что даже не было нужды ее запирать. В столовой Марина чуть задержалась. Какая тишина! Сколько уж времени она мечтала о таком вот полном затишье.

В корпусе было множество кабинетов – выбирай, какой хочешь. По крайней мере, у нее будет крыша над головой. Только бы найти коврик и пару картонок, чтоб устроить себе ложе. В последнее время Марина приучилась спать даже на голой земле.

Ее шаги гулко разносились по пустынному зданию. Была темень и в коридорах, и на лестницах. Она заглядывала в один за другим кабинеты. Ни души! Только пустые шкафы и столы кое-где. Марина поднялась на второй этаж, который называли этажом режиссеров. Там ее ждал приятный сюрприз.

Просторный зал, раньше забитый письменными столами, стульями, монтажными столиками, тоже был пуст. Но Марина знала, что позади него прячется комнатка с умывальником, гардеробом и диваном. Там режиссеры отдыхали, а иногда оставались на ночь. По слухам, этот будуар хранил немало интимных тайн. Диван оказался на месте, как даже и покрывало на нем. Уцелели и прикнопленные к стенам пожелтевшие фотографии съемок. На этажерке пылилось несколько книг и стопок машинописи. В комнатке обнаружился низенький столик с чайником, стаканами и салфеткой. Задернув оконные шторы, Марина улеглась на диван, прикрыла глаза и, наслаждаясь затишьем, уснула.

Ее разбудил проникший сквозь веки сполох. Сон с нее мгновенно слетел. Вокруг темнота, хоть глаз выколи. Марине казалось, что она спала всего несколько минут.

Она расслышала какие-то шорохи, было ясно, что в комнатку проник чужой. Марина подскочила на диване, вскрикнув от ужаса.

В ответ послышалось изумленное:

– Марина Андреевна!

– Кто там? Кто вы?

– Не бойтесь, это я, Каплер…

– Алексей Яковлевич? Как вы сюда попали?

– Извините меня, Марина Андреевна…

Теперь уже они оба пришли в себя. Марина нервно рассмеялась.

– Господи, как вы меня напугали!

– Никак не ожидал, что вы здесь. Я не хотел…

– Да не переживайте, Алексей Яковлевич. Такая чепуха…

– В этой темнотище задел ваш диван. Чуть на вас не упал.

– Уже ночь?

– Еще какая! В самом разгаре.

– А мне показалось, я заснула всего на минутку.

– Скоро налетит немчура. Не стоит надеяться, что они вдруг нарушат график. Сами знаете, как немцы пунктуальны.

Тут он прыснул.

– Да что мы с вами шепчемся, как подростки, спрятавшиеся от родителей? Здесь никто нас не услышит и не увидит. Здание обесточено, света нет и не будет. К счастью, у нас с вами есть огонек.

И луч карманного фонарика скользнул по стене. В этом слабеньком свете Марина различила улыбающееся лицо Каплера.

– Все не так романтично, Марина Андреевна. Вы-то, небось, думали, что я вас опознал только лишь по дыханию и запаху. Увы, нет. Услышал, что кто-то посапывает, сам перепугался до смерти и непроизвольно мигнул фонариком. Оказалось, что вы и есть это неведомое чудо-юдо.

Теперь и Марина улыбнулась. Балагурство Каплера ее ободрило. Рядом с ним она чувствовала себя уверенней. Об Алексее Яковлевиче Марина была давненько наслышана. А познакомились они на съемках фильма Козинцева, которому Каплер помогал доработать сценарий. Он прекрасно разбирался в кино, прежде чем стать сценаристом, был киноактером. Поэтому многие режиссеры прибегали к его советам. А Козинцев вообще утверждал, что только Каплер способен безошибочно определить, удался фильм или нет.

У него была репутация записного сердцееда. На киностудиях уже потеряли счет его победам над женщинами. Это было даже странно. Не все бы его назвали красавцем: приземистая, тяжеловатая фигура, сумрачный взгляд. Но стоило ему заговорить, блеснуть юмором, как внешний облик тут же забывался.

В первую очередь именно из-за репутации Каплера Марина его сторонилась. Каплер чувствовал ее холодок. Но иногда поглядывал на нее с мягкой иронией, словно давая понять, что угадал, почему Марина его дичится.

И вот этот пресловутый Каплер вдруг к ней является из ночной тьмы. За что Марина была ему признательна. Даже и не признательна, а испытывала глубокую благодарность.

Да она была просто счастлива, что теперь не одна. И по правде сказать, радовалась, что ее одиночество скрашивает именно Каплер.

Он погасил карманный фонарик.

– Извините, Марина Андреевна, но нам придется посидеть в темноте. Это не для светомаскировки, а потому что я стараюсь экономить батарейку. Другой нету, со студии все до последней батареечки вывезли в Алма-Ату.

По шороху Марина поняла, что он уселся на пол возле дивана. Марина устроилась на диване поудобней, прислонившись к стене и натянув покрывало на свои голые ноги.

– Я и не знала, что студию эвакуировали. Пришла – а тут никого!

– Срочный приказ нашего вождя и учителя товарища Сталина. В данном случае я не против. Советское кино – столь могучее идеологическое оружие, что нельзя дать Гитлеру завладеть им. Сами видите – врагу ничего не оставили. В три дня разобрали все декорации, вывезли все оборудование. А заодно с ним и большинство наших с вами коллег отправились на товарняках в казахские степи. Как, знаете, перепуганные овцы бегут от грозы.

– А вы-то почему остались, Алексей Яковлевич?

– Лучше зовите меня Люся, Марина Андреевна. Сами знаете, что так называют все друзья. Мне нравится это имя, словно птица кличет: Люс-с-ся… Особенно хорошо звучит ночью. Днем оно кажется каким-то несолидным.

И они оба рассмеялись.

– Не захотелось участвовать в этом коллективном побеге. Как-то он мне претит. А может, все дело в моем дурном характере, постоянном чувстве противоречия. Да и в самомнении, конечно. Мне кажется, что здесь я смогу принести больше пользы, чем за тысячи километров от Москвы. Просто отчаянная самоуверенность!

Алексей Яковлевич пошевелился в темноте, разминая ноги.

– Ну, а вы, Марина Андреевна, – спросил он ласково, – что здесь делаете?

– Надеялась отыскать в костюмерной какую-нибудь одежду.

– Н-да…

– Да и просто крышу над головой.

Тут Марина ему поведала и о гибели своей квартиры, и о том, как почти месяц копала противотанковый ров с тысячами других женщин. Когда она об этом рассказывала, Каплер вновь зажег фонарик, осветив Маринины сложенные на груди руки.

Он всполошился.

– Покажите-ка ваши ладони!

Каплер осторожно завладел Мариниными руками. Осветил ее распухшие пальцы. В тусклом мерцании фонарика Маринины язвы выглядели еще ужасней, чем днем. Пузыри полопались, обнажив голое мясо. На тряпице, которой она кое-как обмотала кисти, засохла кровь. Ладони все потрескались, сочились кровавым гноем. Стоило Каплеру к ним прикоснуться, Марина застонала от боли.

– Да вы что, Марина Андреевна? Вам их надо лечить.

Марина спрятала руки.

– Ерунда, несколько дней отдохнут от лопаты, и все заживет.

– Зря вы так думаете! Сколько уж раз я видел подобные язвы. Если не лечить, начнется заражение крови. Можно вообще лишиться рук.

Тон был обеспокоенным, встревоженным. Каплер погасил фонарик, и Марина по звуку определила, что он встал на ноги.

– Я знаю, где тут раньше была аптечка. Навещу каптерку в конце коридора. Вдруг да лекарства забыли в спешке…

– Люся, Люся! Слышите?

Они оба прислушались к еще очень отдаленному рокоту. Но у них был уже натренированный слух. Каплер хмыкнул.

– Ну, вот видите, являются секунда в секунду, как ухажер на первое свидание.

Взвыли сирены.

– Здесь небезопасно! – постарался перекричать их Каплер. – Под кухней – подвал. Может быть, спустимся?

– Нет-нет, не надо! Ненавижу сидеть взаперти, ожидая, когда тебя накроет взрывом. Мне всегда кажется, что бомбардировщики целят именно в убежища. Никогда туда не спускаюсь.

Каплер промолчал. Сирены смолкли. Гул самолетов нарастал с каждым мигом. Марина услышала, как Алексей вновь опустился на пол. Она подумала, что, может быть, от страха.

– Да вы идите, Алексей Яковлевич. Ничего такого, если я одна побуду, уже привыкла.

– Да вы что! Уверен, ваша защита надежней, чем какой-то подвал. Только умоляю, не называйте меня Алексеем Яковлевичем. Если уж нас тут разбомбят, мне лучше погибнуть птичкой, чем солидным дяденькой.

Эту просьбу он не сопроводил своим обычным смехом. Они оба тревожно прислушивались, ожидая, когда наконец от могучего залпа зенитных батарей содрогнутся стены и окна.

Марина склонилась к Алексею.

– Что же вы на полу? Садитесь на диван. Здесь поудобней.

И все-таки первый залп их застал врасплох. Потом рявканье орудий уже слилось в нескончаемый вой. Казалось, что они бьют совсем рядом. Затем донеслись отдаленные взрывы. Бомбили север Москвы. К счастью, Раменки немцев пока не интересовали. Но стены тряслись так, что, казалось, вот-вот рухнут.

Несмотря на темень, Марина закрыла глаза. Сердце колотилось. Руки саднило. Главное, чтоб не открылись ее подсохшие было раны. Такое и правда случается: бурлящая от ужаса кровь норовит вырваться наружу. В комнатке жарко, душно. Марина ловила воздух широко распахнутым ртом.

В темноте вдруг раздались шаги Каплера. Послышался звук льющейся воды. Но для Марины были куда важней вовсе другие звуки: рокот бомбардировщиков, орудийные залпы, отдаленные взрывы. Притом она уже знала, что не стоит пытаться распознать каждый из угрожающих гибелью звуков – свист ли это бомбы или рев подбитого самолета.

Ведь попросту свихнешься.

Казалось, что к тебе приближается злобный великан, который своими коваными сапогами топчет дом за домом, вытаптывает весь город. Скоро и тебя раздавит в лепешку. Всю Землю вытопчет.

– Марина Андреевна…

Она вздрогнула. Коснувшись Марининого плеча, Каплер крикнул ей в ухо:

– Вот, возьмите влажную салфетку! Замотайте раны, вам полегчает. Пока это единственное средство.

И прохладная материя коснулась ее руки. Марина осторожно обмотала салфеткой свои больные кисти. Каплер оказался прав. Ей действительно немного полегчало.

Но как он понял, что у нее заболели руки?

Может, именно это умение разгадывать тайные мысли женщин и делало его неотразимым?

К ее горлу подкатывался комок, Марина едва сдерживала слезы. Животный страх будто раздирал кишки. За стенами творился кровавый шабаш. Апофеоз смерти! Все живое задыхалось в пыли, которую вздыбила война. Люди стали одержимы убийством. И вот, в этой ошалевшей от ненависти пустыне, все-таки нашелся человек, почти незнакомый, который преподнес ей мокрую тряпочку, чтоб облегчить страдания.

Они помолчали. Казалось, бомбежка приближается. Каплер вновь заговорил:

– Марина Андреевна, пусть даже эти небесные говновозы нас тут прихлопнут, все равно хочу вам сказать, что я целиком согласен с Козинцевым: вам не стоит растрачивать свой талант на кинематограф. Уже хватит! Действительно, ваше место в театре. Я внимательно наблюдал вас во время съемок. Кинокамера вам мешает. Вы как-то зажимаетесь. Видно, что боитесь этого стеклянного ока. Попадая в объектив, начинаете метаться. Извините за прямоту, но в кадре вы так суетитесь, будто вас обложили чекисты. Вас снимают только из-за внешности. Зрители требуют красавиц. Но ведь главное, Марина Андреевна, не внешняя красота, а внутренняя. Вот чем вы интересны! Своим душевным богатством, понимаете? И главное для актрисы – вы умеете его выразить. Оно чувствуется в том, как вы сидите, ходите, в вашей мимике. К тому же у вас прекрасная техника. Вы, например, хорошо понимаете, что улица и пашня требуют совершенно разной походки. Вам даже не надо слов – одним кивком головы, жестом вы способны выразить свои чувства. Уж не говоря о том, что мастерски владеете своим голосом и умеете полностью перевоплощаться. А это вот наиглавнейшее! Большинство-то актеров играют самих себя, с их широкой душой и скудным умишком. Не обижайтесь, но я предпринял небольшое расследование. Так, из любопытства. Кое-кого расспросил о вас. Отвечали: «А, Марина Гусеева, ну, конечно, помним! Так блестяще у нас начинала и вдруг исчезла. Раз – и нету! Почему? Кто ж ее знает?» Как это вас угораздило, Марина Андреевна, столько лет убить на кинематограф? Мелькнули там, сям – у Донского, Лукова, сталинского любимца Александрова. Именно их-то интересовала только внешность… Да это просто уму непостижимо! Еще раз повторяю: ваше место в театре. Да, да, буду вам твердить: вы просто обязаны вернуться на сцену! Тем более сейчас. Театр, как и музыка, возник на заре человечества. Это необходимый элемент общественной жизни. Не так важно, хорошая пьеса или нет. Театр – это общение человеческих душ. Без театра, Марина Андреевна, люди станут такими, как мы с вами сейчас, – перепуганными зверьками, затаившимися в темноте. Слепыми, трясущимися от страха везде подстерегающей смерти…

Каплер все говорил и говорил. Словно мамаша, на сон грядущий рассказывающая сказку своему дитяте, чтоб его избавить от ночных страхов. Марина слушала, затаив дыхание. Даже не потому, что Каплер говорил о ней. Успокаивала сама речь, она будто служила защитой от вражеских бомбардировщиков, от вселенского хаоса, бушующего за стенами.

Марина жалела, что у нее болят ладони, – так хотелось стиснуть его руку. Марина улыбалась сквозь слезы, уверенная, что он это чувствует.

– Как нас с вами жизнь-то свела, – продолжал Каплер. – Уж сколько времени я никак не решался навестить эту каморку, чтобы забрать дорогую для меня вещь – рукопись пьесы «Клоп» Маяковского, и вот прошлым вечером наконец собрался. Иногда ведь, Марина Андреевна, так и тянет расстаться с самым для тебя дорогим. Эта рукопись должна быть в стопке отснятых сценариев, которые Козинцев щедро оставил врагу. Еще до войны я хотел ее поставить во МХАТе. Не удивляйтесь, я начинал как театральный режиссер. Но вряд ли бы мне разрешили. Поэзия Владимира Владимировича признана властью, но его пьесы ироничны, вольно или невольно они разоблачают творящийся в стране абсурд… Вы ведь не были с ним лично знакомы, Марина Андреевна? Да что я говорю? Когда он погиб, вы были совсем девчонкой. И пьесы его не видели у Мейерхольда? Вам бы понравились! Свою «Баню» он назвал «драмой с цирком и фейерверком», а «Клопа» – «феерической комедией». Именовал театральными агитками, средством коммунистической пропаганды, в которых, был уверен, как раз и нуждается современный театр. Маяковский сетовал, что трудность постановки его пьес в том, что там нет привычных для актеров амплуа: первый комик, инженю и так далее… А задача высмеивать бюрократов не вдохновляет ни актеров, ни режиссеров, более того – повергает в священный трепет. Нельзя забывать, настаивал Маяковский, что театр в первую очередь – зрелище. Цель театра – потрясать души и одновременно служить «столом претензий». Актер должен всегда помнить, что его задача схватить зрителя за горло, пробрать до селезенки, заострив все актуальные проблемы.

Голос Каплера гремел, видимо, изображая интонации Маяковского. Марина его завороженно слушала. Рокот бомбардировщиков теперь удалялся. Зенитки смолкли. Сирены пропели отбой.

– Ну, вот и все, – прошептала Марина. – На этот раз пронесло.

Алексей Яковлевич не ответил. Скрипнув пружинами, он встал с дивана и куда-то направился. Оказалось, к умывальнику. По звукам Марина определила, что он пьет прямо из крана. Сквозь хлюпанье он предложил Марине стакан воды. Пока Марина пила, Каплер сменил тему:

– До утра, Марина Андреевна, мы отсюда не выберемся. Так что вам придется скоротать ночь на этом диванчике. За меня не волнуйтесь, уж найду, где притулиться.

На что Марина лукаво откликнулась из темноты:

– Ну, если вы настаиваете, чтоб я называла вас Люсей, тогда и вы меня зовите не Мариной Андреевной, а как-нибудь покороче.

Одобрительно хмыкнув, Каплер сообщил, что все-таки пойдет заглянет в аптечку, если та вдруг окажется на месте. Мгновенно вспыхнул фонарик, и мужчина вышел из комнатки. Его шаги гулко разносились по длинному пустому коридору, постепенно удаляясь. Марина легла набок и уютно свернулась клубочком, примостив голову на диванном валике. Некоторое время она прислушивалась к шагам Алексея Яковлевича, потом отвлеклась.

Этой ночью Марине пришлось так долго ловить каждый звук, что ей надоело. Она и не заметила, как заснула.

А когда проснулась, солнечный свет уже позолотил шторы. В комнате было нечем дышать. Каплер сладко спал, подпирая плечом стенку и подложив руки под голову. Его ноги свешивались с дивана. Он постарался как можно больше увеличить расстояние между ними. Его лицо было ясным, спокойным, но он тяжело дышал. На висках блестели капельки пота. Руки запутались в густой шевелюре. На нем была синяя полотняная рубашка с расстегнутыми пуговицами. На его нежной шее трепетала жилка. Марина долго разглядывала Алексея, не заметив на его лице и следа ночного ужаса.

В парке вовсю щебетали птицы, словно и не было никакой войны.

Марина встала с дивана, стараясь не разбудить Каплера. Она приоткрыла окно, не раздвинув шторы. В каморку сразу ворвался свежий утренний воздух вместе с вдохновенным, победным птичьим пересвистом. Марина разделась перед умывальником и мокрой салфеткой, зажав ее в запястьях, кое-как обмылась. Стараясь не шуметь, она было собралась помыть голову. Но тут проснулся Каплер.

Она к нему повернулась, как была, совершенно голая. Он лежал, опершись на локоть, будто рассеченный напополам лучом света, и молча улыбался. Выставив свои облезшие ладони, Марина возгласила:

– Алексей Яковлевич… Люся… Хочу вас обнять, но поглядите, какие у меня руки. К счастью, губы остались целы. Если вы не против, могу вас поцеловать.


Так они стали любовниками.

Они поселились в квартире Каплера. До войны его соседями были муж и жена, художники-декораторы с «Мосфильма». Они тоже эвакуировались в Алма-Ату. Во всех комнатах не было видно стен из-за эскизов декораций, фотографий, книжных полок. Квартиру загромождала странная, причудливая мебель.

Алексей Яковлевич добыл антисептики, чтобы вылечить Маринины язвы. Раны постепенно затягивались. Он ей раздобыл и одежду: платья, трусики, пуловеры, рубашки, комбинации, конечно, чулки, а также две шубы и зимнюю обувь. Все не новое, но вполне элегантное. Каплер объяснил, что приобрел эти сокровища с рук. Несколько его знакомых женщин за гроши распродавали свои тряпки перед эвакуацией. А некоторые из них уходили в армию.

Фронту требовались и женщины в качестве телефонисток, зенитчиц, иногда и диверсанток. Им, как и мужчинам, доставались гимнастерки и каски погибших солдат. Кое-кому удавалось разжиться плащ-палатками. Некоторые вместо касок надевали беретки.

Наступила осень. Западный ветер приносил дожди и далеко разносил орудийную канонаду. Теперь уже ни единый москвич не верил официальной пропаганде. В бесконечных очередях за хлебом горожане обменивались слухами один страшней другого. Женщины получали письма с фронта. Люди научились читать между строк. Чудовищные новости передавались из уст в уста. Вот уже фрицы взяли Тулу, разгромили советские войска под Вязьмой. Вот уже немцы в полусотне километров от Москвы. Еще немного, и возьмут в кольцо, как Ленинград! Обнаглевшие бомбардировщики теперь летали пониже, чтобы прицельно уничтожать огневые точки.

Улицы совсем опустели. Москвичи спасались кто как может: набивались в последние пароходики в городских портах, взбирались на крыши переполненных поездов… В общем, старались выбраться из Москвы любым способом.

Промозглая погода, угрюмые небеса еще больше нагнетали атмосферу ужаса, царившую в городе, рождали чувство неизбежной катастрофы. Дожди зарядили всерьез, началась распутица. Дороги превратились в болота. Солдаты брели по колено в жидкой грязи. В ней, случалось, целиком утопали гусеницы танков. Грузовики и газики застревали в лужах. Боевые действия немного замедлились, как вдруг затихает разгулявшийся вандал, чтобы перевести дух.

Все театры были закрыты. В Вахтанговский на Арбате попала бомба. Как-то раз Алексей Яковлевич сводил Марину в здание МХАТа. Парадная дверь была завалена мешками с песком, чтобы уберечь ее от взрывов. Кучка актеров что-то жарко обсуждала в фойе. Конечно же, ситуацию на фронте, скорый приход немцев.

Каплер вспылил. Уже заранее готовы поднять лапки?

Возвратившись домой, Каплер расчистил одну из соседских комнат. Потом несколькими предметами скупо обозначил декорацию «Клопа». Затем чуть торжественно вручил рукопись пьесы Марине со словами:

– Война – не помеха творчеству. Сколько уж войн было со времен Аристофана, но театр они так и не убили. Одного таланта мало. Надо его холить…

И он велел Марине выучить пьесу наизусть.

– Ты должна уметь сыграть любую роль – от прожженной шлюхи до робкой девственницы. Даже и мужскую.

Становилось все холоднее. Пошли густые снегопады. С улиц, перегороженных баррикадами, теперь исчезли и трамваи. В морозном воздухе днем и ночью разносились звуки все приближающихся боев. Никуда было не деться от этого грохота. По звукам канонады москвичи старались определить, близко ли немцы: кажется, теперь палят ближе, чем вчера, а вот рвануло еще ближе. Поговаривали, что фашистские гады изобрели мощные пушки, способные поражать цель за сто километров.

В один из таких тревожных дней Марина сыграла перед Алексеем Яковлевичем всю пьесу целиком.

Действительно, все роли, и женские и мужские – и невесту, и ее мамашу, и гостей, и пожилого профессора. Играла в своей повседневной одежде. Только жестами и голосом старалась передать весь юмор пьесы, обозначить характеры персонажей.

Закончив, она церемонно поклонилась, будто выступала перед публикой. На глазах Каплера блестели слезы. Он обнял Марину и крепко поцеловал.

– Не умирай, Мариночка, живи вечно!

Этой ночью они предавались ласкам более страстно, чем когда-либо, пытаясь подавить ужас от пушечной пальбы.

Уже ночью, когда закончился воздушный налет, Марина рассказала Алексею о кремлевской вечеринке 1932-го, когда она танцевала со Сталиным. А также и о том, что последовало за танцами. И все, что знала о гибели Надежды Аллилуевой.

Когда Марина закончила рассказ, Каплер не задал ни единого вопроса. Вообще не произнес ни слова. Просто крепко прижал ее к себе, и Марина вскоре уснула. А когда проснулась, обнаружила, что Каплер, видимо, так и не сомкнув глаз, продолжает ее сжимать в своих объятиях.


В конце ноября ударили морозы. Дороги подмерзли, кончилась распутица, мешавшая продвижению немецкой бронетехники. Танки действительно уже были в полусотне километров от Москвы. Но делалось все холоднее, температура упала до минус двадцати пяти. Орудия покрывались ледяной коркой, фрицы дрогли в своих шинельках. Некоторые и вовсе замерзали насмерть. Переходившие в контратаку красноармейцы обнаруживали вдоль дорог мерзлые трупы. Они валялись в кюветах, как поверженные мраморные статуи, с гримасой ужаса на заиндевевших лицах.

Ночь с вождем, или Роль длиною в жизнь

Подняться наверх