Читать книгу Дни подснежника, или В поисках вечной весны - Маргарита Пальшина, Маргарита Николаевна Пальшина - Страница 4
Март
ОглавлениеКрасота исцеляет
1
Круизный лайнер Astoria Grande отходит от причала. Через Гибралтар отправится на остров Санторини в Средиземном море. Белый город из моих снов…
Мы сворачиваем от Морского порта в парк у реки, где накануне снегопадов расцвели камелии.
…И цветут до сих пор! Земля усыпана алыми лепестками, но на ветках распустились новые бутоны. «Самой холодной зимой я узнал, что внутри меня – непобедимое лето», – писал Альбер Камю. Я запомню мудрость камелий о стойкости хрупких цветов: что бы ни происходило, всегда выпускай свежие бутоны.
И выбираю новую цитату Анаис Нин: «Настанет день, когда риск остаться в бутоне станет болезненнее риска распуститься» на смену той, что затвердила себе в 2022-м о «честном» молчании: «оно подходит человеку, вся жизнь и творчество которого остались обещанием», – из книги «Любовь в эпоху ненависти».
2
Потеряла перчатку. Это уже традиция: зимняя перчатка теряется – и сразу весна начинается.
Венецианский дож в первые дни весны бросал свой перстень в воду лагуны. Венецианцы верили, что это спасет их от наводнений. Муж просил привезти ему перстень-печатку из путешествия в Венецию. Его мизинец – как мой средний палец. Несколько дней прогуливалась вдоль лавочек на Риальто и Сан-Марко, нашла настоящее средневековое чудо, из муранского стекла и черного серебра. Верила, что у перстня есть история. На старинных картинах видела похожие перстни на пальцах дожей и вельмож.
– Но это женское кольцо!!! – возмутился муж. И добавил: по-моему, перстень выбрал тебя…
Кольцо дожа ношу уже тринадцать лет, берегу как могу, много раз теряла, но кольцо всегда возвращалось. Зато каждую весну безвозвратно теряю перчатки. И это обнадеживает. Весна – лучшее время года на свете. Время надежд.
Закат сегодня идеальный: красный шар садится в море и угасает свечой в глубине – кадр из кинофильма «Достучаться до небес». Провожаем до последней искорки, исчезающей за горизонтом.
Да, закаты – самое банальное (и прекрасное!), что можно сфотографировать. Но за миллионы лет на земле ни один закат ни разу не повторился. Всякий раз палитра была и будет иной. Творчество часто вырастает из печали по мимолетным мгновениям, из невозможности сохранить свое время, из ностальгии по невозвратному. Все на свете имеет свой финал, кроме заката: из ночи он будет вечно возрождаться в рассвет.
3
Отмечаю День писателя правильно: просто пишу…
Вспомнилось вдруг, как задержали в аэропорту Челябинска со статуэткой Южно-Уральской премии.
– Что это за контрабанда?
– Я лауреат премии, вот диплом, – залепетала, вцепившись в Дон Кихота.
– Поздравляю с победой над ветряными мельницами! – пошутил досмотрщик.
Я задумалась о том, что ветряные мельницы писателя – время. И оно неисчерпаемо, а значит – непобедимо, пока мы живы.
А после 2022 года этот день для меня тесно связан с мимозой: «Она несла в руках отвратительные, тревожные желтые цветы»[16].
Впервые в качестве поздравления и поддержки онемевшим коллегам составила коллаж: желтый букет на голубом фоне моего блокнота с крылатым единорогом. Для тех, кто несмотря ни на что не утратил любовь к русскому языку. Кто-то сегодня из Киева или Бердичева публикует рассказы в журналах «Волга» или «Москва», а кто-то стал членом Союза писателей Санкт-Петербурга.
4
Познакомилась с новым персонажем моей Касабланки. Хранитель пляжа «Кит».
– Это я обустраиваю вам природные скамьи из камней у стены. Камни нагреваются на солнце – и сидеть на них очень приятно. Правда, мальчишки вечно утаскивают их в море. Но каждый раз я качу камни обратно. А вот этому камню, с черной кварцевой поверхностью, уже двадцать лет, он лучше всех нагревается, мой любимый…
Вспоминаю «Миф о Сизифе» Альбера Камю:
«…Рано или поздно наступает время, когда нужно выбирать между созерцанием и действием. Это и называется: стать человеком…
…В этом мире нет смысла, и тот, кто узнает это, обретает свободу. Все завершается признанием глубочайшей бесполезности индивидуальной жизни. Но именно это признание придает легкость, с какой они осуществляют свое творчество, поскольку принятие абсурдности жизни позволяет полностью в нее погрузиться.
…Абсурдный человек должен быть творческой личностью. Только творчество, выражая подлинную свободу, может преодолеть абсурд. Работать и творить «ни для чего», лепить из глины, знать, что у творчества нет будущего, что твое произведение рано или поздно будет разрушено, и считать в глубине души, что все это не менее важно, чем строительство на века».
Благодарю своего пляжного Сизифа за то, что напомнил, как свободно пишется, когда для себя, как радостно творить просто так, ради процесса. Joy as an act of resistance: выжить и быть счастливым – это уже протест против забвения и смерти…
Я вдруг понимаю, что книгу пишут не в будущее, а в прошлое, где все уже свершилось и ничего не изменишь. Не потомкам, а тому, кто еще способен понять и простить. Писатель будто оцифровывает свое время в словах, кусок своей маленькой вселенной. Да, книга оживает, когда ее читают. Непрочитанное как бы и не написано. Но главная тайна все-таки в самом потенциале воскрешения.
Задумалась о том, что писательство вовсе не дар, а метод самовыражения. Дар – это то, чем делишься: например, богатое воображение и фантазийные миры, или интуиция и умение предвидеть будущее, или эмпатия и способность вызывать сострадание, или наблюдательность – когда видишь то, что от других ускользает.
Нельзя привязывать свою идентичность, суть и душу только к слову. Писатель – деятель, но художник внутри него – создатель, а значит, идея сама выберет форму воплощения: истории можно рассказывать и в фотографиях, песнях или картинах.
«Основная задача художника – сделать так, чтобы люди научились хотя бы немного радоваться жизни. А когда меня спросят, какие художники справились с этой задачей, я отвечаю The Beatles»[17].
Поставила себе строчки песни «I know it’s true, it’s all because of you…» на будильник.
5
Через год мои родители отпразднуют золотую свадьбу. А встретились совершенно случайно: мама после Университета выбрала большой город на реке, а папа распределение попросту проспал, хоть и мечтал о Дальнем Востоке и океане.
«Случайных встреч не бывает», – считает муж: к нему на первое свидание я примчалась вовсе не на «договоренную» Боровицкую (станция метро близ Арбата), а на знакомую Баррикадную (с Патриарших для меня началась Москва), и он об этом каким-то непостижимым образом догадался…
А потом в романе «Фигуры памяти» я намечтала нам всем дом у озера. И с тех пор, как родители решились на родовое гнездо, мама растит в саду белые лилии. Цветы закрываются в полночь, но под куполом звезд меня еще долго окутывает их нежный незримый, но непреходящий аромат. Аромат счастья бытия.
Я часто падала в жизни, и мама, сокрушаясь, твердила: «Ох, неправильно мы тебя воспитывали, надо было меньше свободы давать».
Но я буду бесконечно благодарна им за то, что родительская опека в моей жизни была как аромат лилий в ночи: обволакивает со всех сторон, но легко и неуловимо, будто из лучшего из миров, где никто не предсказывает, но ничто не случайно.
«Выбирай свой путь, а мы всегда рядом, поддержим, поможем», – говорили родители.
Наверное, так и нужно растить свободного человека.
6
Семьи у моря объединяются вокруг двух разных дел и пределов: разрушение и созидание.
Первые с какой-то ожесточенностью швыряют камни в волну, соревнуясь друг с другом, у кого больше взрыв брызг или дальше по воде пропрыгал камень. Обижаются, спорят, порой дерутся. А я слышу стон моря как женщины, побиваемой камнями на площади вечности. Только представьте: тысячи рук день за днем, год за годом… Море плачет и вьется у ног, моля о пощаде.
Но есть и другие. Они сосредоточенно строят замки на песке. Или крепости из камней. Голова к голове склоняется, сплетение рук, нежность и смех. И мимолетный поцелуй – как прощение, если вдруг эта лестница в небо из камней вдруг рухнет…
Так и в жизни сбывается: соревнование и агрессия – разрушают, сплоченность – создает. И только созерцание всегда протекает в одиночестве.
Оглядываюсь по сторонам: нашего Сизифа нигде не видно. Пока не все его каменные скамьи разрушили или зашвырнули в море. Присаживаюсь на черный кварцитовый камень у стены – погреться: ветер по-прежнему ледяной.
Наверное, он почувствует, когда разрушители победят. И вернется.
7
Набережная и подземные переходы утопают в разноцветных облаках роз, тюльпанов, мимозы. Реки ароматов текут вверх по улицам. А наряды женщин слились в один – самый модный цвет сезона – фуксию.
Не хочу даже вспоминать офисные соревнования женщин за внимание коллег и конкурсы нарядов. 7 марта сбылось для меня лишь однажды по-настоящему.
2009-й год: отпросилась с работы, сказавшись больной, дописать последнюю главу романа «Белый город».
«Такой праздник пропустишь!» – пожалел начальник.
Но я поминутно помню этот самый счастливый день своей жизни: солнце падает из окна наискосок – и впереди долгие часы, успею дописать свой первый роман. Должна успеть к вечеру – последняя глава, тридцать страниц за раз… Подобный рекорд никогда больше не повторится, а тогда я прилегла как спасшийся из моря на берегу у порога комнаты – уже в сумерках…
Писать роман – Эверест складывать, как пирамиду, из мелких камешков. Жить на семи ветрах эмоций, бережно собирать дождевую воду фантазии, а иногда и водопад приходится перекрывать, чтобы потом процедить ее, мутную, очистить и наполнить кувшины, которые потащу вперед и вверх – в гору на плечах. Чем выше поднимаюсь, тем дальше от земли. Точка в финале – вершина. И голова кружится от высоты! Мир сверху кажется таким игрушечным. И он весь – мой!
Помню, финал романа у меня был связан с Большим каменным мостом, неудивительно: за ним – Александровский сад и Китай-город, московский белый город. Трудно описать это чувство словами, как будто перестаешь существовать, или существуешь везде и сразу, словно летишь над крышами и мостами Москвы. Именно ради этих двух-трех минут головокружительного полета и стоит жить и писать. Это самое яркое из всех чувств, которые я когда-либо испытывала. Никакое другое с ним не сравнится. А писатель, наверное, и есть мост между внутренним и внешним, мистическим и реальным миром, между прошлым и будущим, его книга – шаг в бесконечность.
8
Когда спрашивают, как меня понять, советую прочитать книгу «Своя комната» Вирджинии Вульф. Но муж открыл в себе дар волшебника: все подаренные им цветы прорастают, пускают свежие побеги, выстреливают новыми бутончиками. Пугаюсь, пересчитываю бутоны – и слышу успокаивающий голос бабушки: «В букетах на чёт-нечет не пересчитывают!»
На утренней прогулке с таксом замечаем, что возле дома на теплом пригорке распустились первые бутоны магнолии Суланжа. Цвета самого нежного рассвета. Как подарок природы на 8 марта…
А еще в этот день в 2017 году на Мальте рухнула арка Одиссея. Azur Window или Лазурное окно. Если смотреть сквозь окно в море, сбывается самое заветное. Я однажды под ней проплыла ради мечты, как корабль Одиссея в фильме Андрона Кончаловского.
Подводная пещера – как каменный храм, громада свода давит сверху – ощущение ничтожности до почти полного исчезновения. Водоворот, затягивающий в себя. Рук и ног не хватает бороться. Рокот морского дыхания и триумф оглушают. Я сделала это! Azur Window – сакральная церковь природы. Здесь не молишься, а силами меряешься кто кого по обрядам язычников. Если победишь – место наделит своей силой. Подумалось, что человек – самое безрассудное существо на планете, единственный, кто способен умереть ради абстрактной мечты, идеи. Но тогда я поняла безрассудство подвига, поняла тех, кто покоряет Эверест. Если посвящаешь себя, свою жизнь чему-либо (писатель ты, художник, архитектор, предприниматель…), то в трудные моменты, когда одна, можешь закрыть глаза, вспомнить свой свод/глубину/вершину и сказать себе: тогда не отступила – и сейчас рука не дрогнет. Если делаешь что-то всерьез, придется покорять вершины и нырять на самое дно, даже если все камни потом будут брошены в твою жизнь. Azur Window – моя Триумфальная арка. Желание я так и не загадала: не до того, когда пытаешься преодолеть столь мощную стихию и выплыть, вернуться на берег, в жизнь.
А в 2017-м году падения арки Одиссея в море я только-только открыла свое маленькое агентство. И почувствовала себя дома. В найме проживаешь чужую жизнь, обменивая свое время на деньги. Собственное дело позволяет ощутить течение времени, потому что каждый миг становится важен. Ты сама выбираешь, чем занять свои минуты, часы, дни. И это потрясающее чувство свободы!
Azur Window, пишут СМИ, восстановили искусственно, но вряд ли теперь это чудо природы исполняет желания. Да и стоило ли восстанавливать? Природа сама решает, сколько ей жить и когда умирать. Иногда нужно уметь гасить путеводные звезды прошлого – и прощаться. Меня больше не тянет за границу, хочу жить по проложенному счастливому маршруту возвращений.
9
Тропа здоровья из Сочи в Мацесту – почти пять километров, а точнее 4565 м. Мы открыли ее в самую счастливую и жаркую зиму года Дракона.
Тропа пролегает вдоль побережья мимо санаториев у моря. Минуем Radisson SAS, где провели медовый месяц длиной в неделю, ровно настолько нас выпустили тогда из офисов. Что там успеть: три дня у моря, три дня в горах… Тогда тропы еще не существовало, а сейчас близ Radisson – крутые ступеньки вверх, а после – скамья для отдыха.
– Она прямо в дерево упирается! Удобно: сел – и закинул ноги на ствол, чтобы перевести дыхание.
– Оптимист, – усмехается муж. – Нет, это скамья отчаяния, головой в дерево биться, смотри, на уровне лба дупло уже.
– Скамья для тех, кто не хочет уезжать и не может остаться…
После я шаг за шагом уношусь в свой первый самостоятельный 2017-й год – и благодарю себя за то, что решилась пройти этот путь. Свое дело – это и правда великое возвращение к самой себе. Навсегда.
А мой личный рекорд – 46 километров пешком в день (почти в 2 раза!). В 2017 году уехала из Сорренто в Амальфи на автобусе, побродила по сказочному городку, а потом пропустила последний рейс, потому что писала стихи в кафе неподалеку от автобусной остановки.
Путь домой: закат над морем, белоснежные виллы, как средневековые замки на скалах вдоль дороги, звезды над головой… Вдоль моря можно идти сколь угодно долго, не испытывая усталости. Наверное, что-то целительное разлито в воздухе, не зря же мы все когда-то вышли из моря. А цикл стихов, написанный в то время, так и назывался: Ritorno или Возвращение.
10
День рождения папы. Взглянув на браслет-талисман из бисера цветных пожеланий на новый год читателями, вспомнила, как вышивали с ним вдвоем нитками мулине всех цветов радуги. «Не мучайте ребенка, ей же побегать у моря хочется!» – восклицали тетушки на пляже. А мне хотелось именно этого медитативного процесса – сплетения, складывания пазлов, погружения и какой-то внутренней тишины, какой папа наградил меня с детства. Мама нашу медитацию называет «прострация». Смеюсь, и чувствую, как пространство внутри растет, расширяется, заполняется чистым воздухом и радостью детства.
Часто вспоминаю, как папа пек мне в детстве оладушки. Я болела – и прогуливала садик. Он писал диссертацию и сидел со мной на больничном.
«Какая умница, все съела!» – всякий раз восклицал он, глядя в мою пустую тарелку. И убегал на кухню печь еще. А я вставала на кровати, дотягивалась до полки, брала ближайшую книгу – и рассовывала оладьи между страницами. До сих пор не понимаю, чего больше жаль: испорченной домашней библиотеки или тех невероятно вкусных почти воздушных оладушек.
Всякий раз поздравляя его с днем рождения, испытываю даже не угрызения совести, а то самое чувство – «щемит сердце».
Однажды пожаловалась ему, что много читаю, но как-то хаотично. Если впечатливший писатель упоминает свои любимые книги, то я откладываю собственный список чтения и читаю то, что прочитал он.
– Так и надо, – сказал папа, – так читают ученые, все люди, кого я знаю, из мира науки.
Он убедил меня в существовании метода чтения «древо мудрости». Каждый автор растет из и ссылается на других авторов – и так до бесконечности, до самых первых песен у костра. И это не хаотичное чтение, а поиск истины, уже заданный корнями твоей души.
11
Прохладное солнечное утро на море – и снова ощущение, что впереди весь день, как в детстве…
В детстве категориями «вся жизнь» не мыслишь, живешь день за днем. Когда удалось вернуть свою жизнь себе, тоже живу день за днем. Но протекают они быстрее, будто скользят сквозь меня, как облака с гор сквозь город к побережью. Сегодня экватор нашей маленькой жизни у моря между снегом и летом. Теперь дни полетят еще быстрее. Согласно исследованиям, к середине жизни, с годами и накопленным прошлым, время начинает неумолимо ускоряться. Если вам три года, то год жизни – это ее треть, а как замедлить год, если он уже 1/47-я?
Я смотрю за горизонт и думаю об «Astoria Grande» у берегов Пифагора. Согласно его теореме, видимый горизонт можно рассчитать – и он неизменен: на открытой равнинной местности для человека среднего роста радиус области, охваченной видимым горизонтом, составляет примерно пять километров. Если я больше не расту, то как замедлить время? Пишут, новизна и неопределенность, ожидание и неприятности растягивают дни, но я не хочу ничего менять в своем сегодня, как и страдать от синдрома отложенной жизни. Может, поэтому я и пишу: записанное как бы проживается заново?
Книга года учит меня главному: если сразу не получается записать, всегда можно вернуться во вчерашний день – и переписать заново… А если наша жизнь – это память, и она избирательна, значит, любую несчастливую историю можно переписать в историю побед, которых не бывает без поражений, мол, «пусть все твои черные полосы станут взлетными!»
«Нет, я больше не редактирую свои тексты. Если все время переписывать прошлое, некогда будет писать будущее», – из переписки о романе «Белый город».
12
Сворачиваем в прошлое. У Беса кончились хрустики – собачье лакомство. Из лавки на Грибоедова тянет вверх, к перекрестку на Учительскую, нашу первую улицу Сочи. По ней в тревожном 2022-м спускались к морю с Лысой горы в нашу первую заветную зиму… Солнце струится сквозь гроздья винограда и белые колонны пансионата «Москва» – и вот уже та самая «калитка со львом», дом номер 27…
…В 2022 году Учительская лежала в руинах. Дороги перед началом курортного сезона перекладывали, дорожные рабочие карабкались от моря в горы. Пансионат «Москва» – на вид старинный замок в окружении пальм с уходящей в поднебесье лестницей и колоннадой – со всех сторон бережно укрыли мешками с песком, чтобы уберечь мраморные колонны истории от обрушений, пока бурами вскрывают и перекладывают асфальт. Всякий раз, проходя мимо, я видела Киевские памятники с фотографий первых дней… и Булгаковский музей, где в одной из комнат Лариосик отдыхал душой за кремовыми шторами[18]…
– Buongiorno! А вы всё гуляете, – насмешливо укоряет нас черноглазый рабочий, а голова – в белых перьях облаков лазурного неба с картин эпохи Возрождения… Идеальная фотография. И сиюминутная мысль о том, что слово «привет» в теперь уже международном городе Олимпиады можно выучить и на итальянском, и на всех языках мира внезапно срывается в пропасть чувства вины: где-то кто-то уже погиб, а мы идем к морю, каждый день – как на работу, потому что больше не знаем, куда идти, а идти надо, иначе можно сойти с ума…
Каждый день мы становимся ближе и выше. И шутки над нами с рыжим: «Чтоб я так жил!», пока переносила на руках коротколапого через очередной ров, казалось, не кончатся.
Но вот она – плитка ровными квадратами: сангиновые дни у нас под ногами.
… В тот год после снегопадов и штормов в Сочи зацвели магнолии и вишни. Деревья словно облиты цветами. Можно захлебнуться и утонуть в ароматах цветения. Или заснуть посреди рабочего дня. Наш черноглазый строитель мирно похрапывает на парапете. Я поднимаю с тротуара его бейсболку и кладу на глаза, чтобы солнце не слепило во сне. Он улыбается, не просыпаясь. Dolce far niente, вспоминается мне итальянский перевод его улыбки. Блаженство спасет мир.
…2023-й год:
– При-в-е-е-т! – выскакивает, как тень, из-за поворота и сгребает в охапку нашу семью. И мы все четверо врастаем друг в друга на мгновение, как вечная криптомерия…
– Это же вы плитку на Учительской в прошлом году укладывали! – догадывается муж.
– А вы по ней сейчас идете, хорошо же уложили? Рад, что вернулись. Очень-очень рад.
И мы. В Сочи – легко: курорт, расслабленный город фланеров. Здесь все ходят по набережной туда-сюда, улыбаются, едят мидии и днями напролет смотрят на море. Единственные новости – из Сочи.Today: в горах Красной поляны выпал снег, на побережье ожидается похолодание, нет ничего печальнее снега на цветах магнолий… Безвременье.
Подхожу к тому самому парапету, обвожу пальцами невидимую улыбку. Интересно, встретим ли мы мастера наших дорог в этом году, или в нем проснулась жажда к перемене мест?
Dolce far niente, dolce far niente – шепчу заклинание солнечных мгновений, чтобы запечатлеть навсегда…
13
Белые цапли сменили место обитания. Теперь они рыбачат на реке Сочи, близ парка Ривьера.
Смотрю на них и вспоминаю место, где увидела их так близко в городской среде впервые. Шварцвальд, река Альб. Мой первый литературный фестиваль в Германии.
Фахверковые домики в окружении дымчатых гор. И нескончаемый дождь. И дорожки от рыжих фонарей дрожат на мокром асфальте улицы, скрывающейся за поворотом. Я оглядываюсь через плечо – и вдруг сквозь чужое лицо проступает полузабытая цыганская мечта. В смущенной улыбке угадывается знакомый привкус счастья. Новый роман рождается в одно мгновение: «ты научил меня свободе поколения бесконечности».
Тот, что напомнил героя романа, жил этажом выше, и время мы зачастую проводили на балконах, глядя на дождь. Иногда к нам прилетали белые цапли…
Писателю позволено перепроживать свое прошлое на страницах романов. Снова и снова. Пока есть силы помнить, пока способна писать. Сублимация – основа любого творчества.
На прощание подарила открытку-перевертыш с цаплей: горизонтально – птица сидела рядом в кресле, вертикально – заглядывала на мой балкон с верхнего этажа. А он позже прислал мне фото: открытка с цаплей стала закладкой между страниц моей книги «Проникновение».
14
Всякий закат после экватора моей жизни у моря ностальгический. Меня учат испытывать благодарность, но я ощущаю лишь острую тоску по уходящему дню. Не верю, что благодарность за жизнь сможет остановить смерть.
Впитываю в себя вид на окрестности с моей крыши-террасы Карлсона: в пролете фавел солнце стремится быть поглощенным морем, светлая башня из стекла парит над городом. Там точно живет Художник. Уровня Микеланджело. Пусть сотворит Новый мир – без утрат.
Многие мои друзья мечтали о собственных светлых студиях, но писали на кухнях, в чуланах, на коленке в парке.
Кадр из прошлого: запихиваюсь в вагон метро по дороге на работу ранним утром, перед глазами на сидении – полицейский, чересчур красивый для своей унылой униформы, набрасывает портреты пассажиров в блокнот, ловит мой взгляд и улыбкой предлагает сесть на его место. А сам протискивается к выходу: смена – двенадцать часов патрулировать улицы под моросящим ледяным дождем. А мечтает писать картины в художественной мастерской, полной солнечного света и воздуха…
«В тоннеле … токийская электричка… включает прожектор.
Я тоже, уезжая осенним днем в темный, полный обмана город,
должен включить в своем сердце яркий-яркий фонарик…»[19]
А сегодня у меня есть солнечный шар – как Вселенский фонарь над изгибами крыш.
15
Субботний вечер. Сочинские девушки – густо накрашены, на тонких шпильках сворачивают на набережную. Вспоминаю себя: выросла в северном городке на берегу озера размером с море… И жизнь у нас тоже протекала на набережной. Большинство моих подруг вышли там замуж: ЗАГС был прямо на берегу с видом на синие волны.
С той лишь разницей, что парни нашей набережной были одни и те же, и потому мне с юных лет хотелось уехать куда подальше. А к сочинским девчонкам каждую неделю приезжают новые женихи на курорт…
– Дочь вышла замуж в Челябинск, – рассказывает Ирина, мой парикмахер, подрезаю у нее в салоне отросшие вихры после экватора у моря. – Прекрасная семья, любит ее… но ужасный климат! Мало того, что морозы под тридцать, так еще ядовитые испарения с химзаводов. Не знаю, что и делать. Внучку себе в Сочи отвоевала на зиму, там она вечно болеет…
Любовь зла. Так и вспомнила оды челябинских поэтов желтому туману и как таксист, узнав, что опаздываем на московский рейс, закатил глаза и его «в Москву!» прозвучало, как «в Рай!»
… Свою первую – взрослую любовь – я тоже встретила на набережной Сочи. В свой первый осенний отпуск, парня родом из Сургута.
От участи жены декабриста меня спасла мама. Помню, звонили из таксофона родителям, счастливые до невозможности, объявить о нашем решении…
– Приезжай домой за шубой, как ты в Сибирь поедешь в осеннем плащике? – возмутилась мама. – Сургут столь же далек от Сочи, как и от дома, невелик крюк, дома мы тебя оденем в дальний путь.
А дома меня ждало нераспечатанное письмо о заочном зачислении в Кембридж…
Но картину, которую я ему подарила перед расставанием, помню до сих пор: два силуэта, блуждающие за стеной тумана.
16
Ресторан в конце Вселенной[20] называем мы наш пит-стоп на кофе с видом на Ривьеру. Маленький кафе-бокс на пару чашек эспрессо с ванильным сиропом. В феврале мы тут одни торчали у порога невидимого за туманом берега зла.
А сегодня – жара и уши закладывает от рева моторов. Этот проезд от Морпорта – байкерский, и все они сегодня празднуют весну.
Девчонка в шапочке с розовыми ушками кролика и ламбадой из колонок трехколесного скутера уже дважды объезжает толпу в косухах: «Полетим в закат?»
– Сочинские байкеры, – усмехается муж, – где вымораживающий heavy metal?
Я думаю о том, что музыка, как и запах, способна отправить нас в путешествие во времени. Мое детство было пронизано ламбадой. Странно, что юные персонажи выбирают то же самое. Может, поколение X и Зумеры похожи в переосмыслении мира? Мы бунтовали против всевозможных правил, а они, гедонисты, попросту забили на них.
– Я назову наше кафе Краепад, в честь Терри Пратчетта.
Не то, чтобы я фанат его Плоского мира и читала все его книги. Но талант создавать миры и отстаивать свой у забвения внушает уважение[21]. Человек и есть память…
Я из тех людей, кто хочет продлить свои дни, необязательно физически (на моем веку медицина не шагнет так далеко, чтобы преодолеть запрограммированный предел в 120 лет или продлить среднюю статистику доживания до 90), я ищу способ растяжения восприятия. Время не линейно, и не циклично, оно – ощущение мгновений. Хочу найти алхимический способ проживать каждый день как маленькую вечность: когда для всех прошло несколько часов, а для тебя будто целый год сбылся или несколько лет…
…Наконец косуха решается поручить своего железного коня друзьям – и розовые ушки на трехколесном скутере мчат мрачного, но нестареющего рокера в закат.
17
Если читаете меня в самый промозглый и безнадежный день, я научу вас творить волшебство. В каждом городе есть аптека, на каждой аптеке горит яркий зеленый крест. Если долго (в течении минуты хотя бы) смотреть на фосфоресцирующие зеленые диоды, а потом резко развернуться на улицу – она будет цвета Волшебства. Все огни будут цвета заката. Так работает наше восприятие зрения. Впервые обнаружила этот эффект случайно, когда в снегопады и дожди февраля ждала мужа под аптекой, а теперь оторваться иногда не могу от этой радуги внезапного счастья.
18
Ветер уже напоён ароматами лавровишни. Сочи – берег лавровых, и цветут они – не надышаться!..
Шагаем по набережной, смотрю на фланеров у моря: они, как волны, сменяют друг друга. Счастливые и несчастливые. Кто-то нежится в январе будто в июле, а чей-то отпуск выпадает на снегопады, дожди и шторма. Гарантированное лето зимой достается тому, кто живет у моря в межсезонье и умеет ждать.
«Эти ясные синие дни,
созерцание и прозрения марта не для вас.
Они – награда для той,
кто сумела переплыть долгую вязкую зимнюю ночь,
ничего от себя в темноте не оставив,
и вернуться из мира теней,
и сохранить любовь».
Мои первые стихи в год надежды. Как я тогда боялась солнца! Но сила прячется в слабости, озарения настигают в тени, жить лучше в тайне. А лучшее решение – жить с миром наоборот: зима у моря, лето на севере.
В тот год я писала акварелью неумелые картины под великим названием «Времена возрождения». Двенадцать месяцев года в рисунках самых значимых деталей прожитых дней, и каждый был в цвете настроения месяца. Март был первой картиной, синего цвета. С тех пор я всегда смотрю в синеву моря или небес со знанием, которое постигла в те безбрежные дни. Красота вокруг нас возвращает нам целостность. Красота исцеляет. Помогает обрести мир в себе, а себя – в мире.
19
В свой первый 2000-й год в Сочи я жила на улице Роз. В центре города высилась главная на тот момент гостиница «Москва» (сейчас здание на реконструкции). От нее до улиц Морского порта и набережной ведет, наверное, и сейчас самый длинный подземный переход.
Сегодня там перегорела проводка, и вдоль всех стен по периметру горят свечи. Озаренный мистическим светом тоннель, переход от Москвы к морю. Мой Рубикон.
Как раньше я не поняла символизм своей судьбы? Я в Сочи не летала тогда, а ездила на поезде через Москву.
Переходный, обнуляющий всё и всех год, рубеж веков… Сочи, как шекспировские Монтекки и Капулетти, делят между собой два клана. Побережье принадлежит местным. Они курят «Золотую Яву» и ездят на черных «Волгах». Дендрарием заведуют серьезные ребята с Дальнего Востока в ярких спортивных костюмах. Они предпочитают иномарки и стомиллиметровые сигареты «Вирджиния».
Я счастлива. Устроилась референтом в порт. Сбылась мечта жить у моря.
– И что вас забросило на наш скудный юг с ваших северов длинного рубля? – спросил меня на собеседовании будущий начальник.
– Море.
Он снял очки и уставился в синюю даль за окнами:
– Каждый день море-море… одно и то же море.
Тот же сплин преследовал и моих друзей. Люди у моря, они смотрели вдаль – и не видели ее бесконечности. Помню, объясняла им свое происхождение: Карелия, русская Скандинавия, северо-запад России. Они смотрели в мои раскосые глаза, на финские письмена в старом паспорте – и мечтательно произносили: «Корея». Так и не поверили, что я из России. Обещали: «Приедем к тебе в гости». Наверное, загадочная, далекая Корея манила их к себе, как меня море. Человек вечно ищет что-то за горизонтом, кажется, только на другом берегу начнется новая счастливая жизнь. А она плещется под ногами. Мелеет и испаряется…
Уже через пару месяцев я вернулась домой – пришлось вернуться: жизнь в курортном городе раза в три превышала мою зарплату, у местных был хоть сад-огород, а у меня – только съемная квартира с ценой проживания на повышение, чем ближе к сезону, тем невыносимее… В общем, после Университета я переехала жить и работать в Москву. А Сочи отстроился высотками и стал южной бизнес-столицей уже после Олимпиады и после меня.
Город мечты не получилось взять наскоком, путь был извилист. Москва многому меня научила: офис за офисом, как «мои тюрьмы – мои университеты»[22], год за годом, навык за навыком приближали меня к свободе своего дела. Четвертый год зимуем у моря в Сочи, и город счастья уже родной…
Настоящая мечта непременно сбудется! Но позже и по-другому.
– Осторожнее! Смотри под ноги, – говорит в переходе свечей муж. – Здесь крутые ступеньки.
20
Море – дымчатый изумруд под пепельными облаками, похожими на крылья истлевшего ангела. Потемневшая от дождя галька. Мы одни сегодня на пляже. Лето последних дней превратило набережную в метро в час пик. Улыбаюсь мысли, что сегодня мне вернули февраль межсезонья и тишины, которого всегда чуточку не хватает.
– Вашей улыбкой можно тучи разгонять! – выпрыгивает на нас фотограф неожиданно, будто из-под земли. Ослепительный, как солнце, в куртке апельсинового цвета.
Что ж, в безлюдном, покинутом всеми мире будем светить друг другу.
21
День Поэзии на побережье пасмурный. А значит – без теней. Есть такое понятие – «художник-тень», когда ты по каким-то причинам не можешь реализовать свой талант, но и сферу творчества покинуть не в состоянии. Литература – это моя жизнь. Я пишу и читаю, и только посредством слова жива и воспринимаю жизнь…
Сажусь у стены на пляже Сизифа – штормовые волны подпирают, и взглядом ищу «Глаз Кита». Тщетно, конечно…
В солнечные дни января, когда гадала на воске, море подарило мне талисман судьбы. Гладкий камень, по форме напоминающий тело кита, с глубоким отверстием. Заглянула: там, внутри, ракушка и, если переворачивать камень, створка открывается-закрывается и будто моргает – живой глаз. Как такое чудо смогла сотворить природа?!
– Это ваш мячик? – прозвучало сквозь грохот волн.
…Мы встретились в 2022-м. Я сидела у стены и думала о том, что любая власть – как штормовая волна, которая несется прямо на тебя, неотвратимая абстрактная разрушительная сила, нет, ее не удержать ни голосом, ни руками, ни молитвой. Мы тогда впервые заняли его писательское место у стены. Обычно мы с таксом в мячик играем у самой воды, но пляж был во власти моря. В солнечные дни видела его краем глаза: всегда в черном, писал что-то в блокноте, как неудержимый. Я ему даже завидовала: в моем блокноте рисунки чаек уступали место начертанию отчаянных планов по спасению международных проектов, а опубликованных рецензий на чужие книги написано на трехтомник собраний сочинений какого-нибудь древнего классика… Но это же не свое! Чужие двадцатые не породили во мне ни строчки. А он пишет и пишет, с такой скоростью пишут только стихи…
– Спасибо, – говорю и забираю мячик. – Нам некуда сегодня было присесть, скоро уйдем.
– Наоборот, я хотел поговорить, мне так одиноко…
Его профиль на фоне моря чем-то напоминает Байрона на черно-белых портретах.
…С тех пор так или иначе каждый год встречаемся – и по очереди кидаем таксу мячик в волну:
– Как думаете, когда наступит мир?
– Мир амбивалентен и стремится к энтропии. Саморазрушение – наше все.
– Легче пережить отчаяние, чем надежду…
И только Бес из года в год радостно прыгает и лает «еще-еще!» – и отважно несется за своим мячиком в штормовую волну, как маленький вечный двигатель.
«Глаз Кита» я забыла на январском пляже. А после стольких штормов он уже давно на дне моря. Вывод: никогда не отвлекайтесь от красоты, даже на разговоры о смысле жизни.
22
Годовщина теракта в «Крокус Сити-Холл». И снова море цветов и свечи на плакатах…
Помню, Эвелина звонит – и плачет, не может остановиться, объяснить толком, что случилось. Она живет в Красногорске, через мост от трагедии. Я включаю телевизор: стрельба по людям на концерте, взрыв, пожар, больше сотни погибших, будет больше, завалы еще не разобраны, рухнула крыша…
Наутро в Сочи на каждом перекрестке вновь зажгутся свечи на черном фоне плакатов «Скорбим», возникнет гора плюшевых мишек и кукол у эстампа «Москва» на площади центрального вокзала.
Я снова оказываюсь в своем 2002-м. Теракт на Дубровке[23]. Помню, как покупала билет на «Норд-Ост», на вторник, 22 октября (в этот же день выйду замуж, два года спустя). В понедельник был выходной, а со среды билеты дороже. Помню, как в лужах ломался первый тонкий лед под каблуками, когда шла до метро, а над головой кружились еще осенние листья, как танцевала на льду под финальную песню, звучащую в мыслях, в темном переулке, где никто не увидит… – будто на грани сотни смертей после… И еще у них там был корабль, взлетающий в небо прямо со сцены, как в наше будущее…
– У тебя талант балансировать на краю, – говорит муж.
На слове «край» в памяти вечно теперь всплывает навязчивой рифмой девиз 2020-х: «мир никогда не будет прежним».
…Тоненький перезвон колокольчиков в свете заходящего солнца – и розовые облака миндаля. Помню, как стрижи и ласточки резали небо, как торт, на тысячи мелких кусочков и раскачивались на проводах, будто на качелях, натянутых над проулком горной деревушки, где облако в форме ангела простерло надо мной длань накануне некрологов нового десятилетия…
23
Каждые выходные мы идем вдоль гостиницы «Приморская». Сейчас там стройка мегаполиса, которому позавидует Moscow City.
– Если откроют границы, все полетят на Средиземное море, и эти гиганты разорятся…
– Давай не будем загадывать, кто куда полетит… В двадцатые это непредсказуемо.
На плакатах строительных загородок Приморского парка обещают сохранить хотя бы «привратный» облик с колоннами и стеклянным куполом, как мечтается, глядя на старые фото в сепии, размываемые дождем…
Никогда не забуду, как писала из красного холла под куполом: не было тогда wi-fi в номерах и мобильного интернета, выход в сеть заказывали на стойке гостиницы и рассаживались по кругу, как в кафе или ресторане. Невиданная сейчас роскошь быть ближе даже в своих мирах.
Я писала о море, а моя лента в Живом журнале была окрашена кровью. 2010-й, на Лубянке гремят взрывы терактов[24], и многие близкие пишут мне рассветное смс с просьбой ответить, что жива. Я работала у метро Лубянка и могла бы погибнуть в то самое утро по дороге на работу, но … проспала ответы на смс в Сочи. При смене руководства посчастливилось выпросить отпуск в марте – аж на три недели тишины у моря.
Таксист в аэропорту присел от тяжести моего первого дорожного ноутбука: поставила Word на старый игровой монстр мужа и увезла с собой, чтобы писать у моря…
– Ох, и ноутбук у вас! Вы – писатель?
– Даже не знаю.
– Значит, писатель. Только у писателей мысли такие тяжелые. Сюда много ваших приезжает творческий кризис морем излечивать. И все отвечают именно так. Я раньше художником был. Море писал маслом. Хотел стать вторым Айвазовским. А сейчас у меня свой таксопарк на пять машин. И знаете что, это гораздо полезнее всех этих споров со временем… А что вы пишете?
– Мистерию[25].
– Боюсь, роман у вас здесь уйдет далеко от первоначального замысла. Смотрите, какая погода солнечная!
Первое впечатление: синее-синее море и у самого берега – остов ржавого корабля. Странное сочетание, как горизонт событий…
24
Бесу моря не хватило, но увидев, как серьезно я втыкаю шнур телефона в ноутбук, вздохнул и тихонько улегся у ног. Понедельник – день тяжелый…
Стадии взросления собаки: сначала осознает, что еда не растет, не рождается в холодильнике, и за ней нужно идти в магазин. А потом – что в магазине нужно платить. Однажды показала ему, как расплачиваюсь за хрустики с телефона – и он все понял! Наверное, думает, что на охоту я хожу в иной мир по ту сторону экрана. Но как только постиг философию творчества еды, перестал мешать работать и заступил на должность директора по вдохновению.
Помню, как лихо писали с ним рецензии на книги в пандемию, в первый год его жизни. Пишу абзац, подбегает такс и тянет за носок, отрывая меня от стола и упорно подкатывая мое кресло на колесиках к двери. Я все это время повторяю вслух недописанные строчки, чтобы не вылетели из головы по дороге…
«Счастливые люди любят понедельники», – писала когда-то. В декабре моему маленькому агентству исполнится десять лет, надо бы отпраздновать. Подарю ему мягкую игрушку, как самому успешному сотруднику.
… Два часа ночи, тропическая тьма – влажная, дикая, ароматная – охватывает, овеивает со всех сторон. Силуэты исполинских деревьев. И пронзительные вопли павлинов. Мы близ Дендрария живем, а у павлинов – время весенних песен.
Представляю, что не на своей крыше-террасе Карлсона сижу, а на горе Мезозоя, слушая перекличку динозавров…
И от любимой работы, бывает, устаешь, если в две смены пахать, пусть и с перерывами на прогулки вдоль моря. И хочется в джунгли…
25
25 марта в России отмечается день рождения почтовой открытки, считается, что именно в этот день первая открытка появилась в 1872 году в нашей стране.
Мой первый авторский проект, объездивший со мной немало международных фестивалей и разлетевшийся посланиями по разным городам и странам назывался «Книга ветра: истории на почтовых открытках»[26]. Фотографировала счастливые мгновения в путешествиях и придумывала под них маленькие притчи, истории, пожелания. А потом создала набор открыток, которые можно отправить по почте близкому дальнему.
Вместо эпиграфа: «Ветер снует повсюду, проникая в дома через открытые форточки, окна и двери. Подслушивает самые заветные мысли, волшебные сны, украдкой запоминает слова песен. И улетает прочь. А следующей ночью он уже нашептывает твои тайны кому-то другому. Так и случается, что очень часто два незнакомых человека на разных концах Земли вдруг думают об одном и том же. И каждый считает себя сочинителем».
Стоит выбрать из всех фотографий Сочи самый счастливый миг – и отправить его себе в будущее через приложение «Почты России». И тогда из почтового ящика в Москве достану не только счета-счета-счета, но и маленькое окошко в прошлое и прожитое здесь счастье.
Открытка самой себе – как связь времен.
26
Неожиданный ливень и шторм вдруг спасают вечер. Успела дописать статью и рецензию до ужина… А после – улеглась на диван с книжкой.
Волны будто в дом бьются. Дождь стучит по крыше. И так уютно читать в желтом свете лампы, когда вокруг тьма.
«Я словно молодею, когда читаю». Правда, читая книги, она воспринимала их как рассказы о прошлом, никогда – как мечты о будущем; она находила в них все то упущенное, что ей уже никогда не наверстать. Сама она давно уже выбросила из головы всякие мечты о будущем. Литература не научила ее впредь думать о себе, но показала ей, что время для этого уже упущено»[27].
Многие люди читают действительно в прошлое (историческую прозу, дневники, мемуары, автофикшн) или о том, что у них никогда не сбудется. Но есть и те, кто читает в будущее: фантастику и книги по саморазвитию. Я читаю и то, и другое, но уже больше в прошлое.
Хотя: «фильмы и книги, если они принадлежат подлинному искусству, всегда приводят нас к трансцендентному. Категория времени растворяется. Книга обретает силу, когда на ее страницах возникают образы, которые можем видеть лишь мы одни, и раздаются звуки, каких нет на самом деле, но мы их слышим. И тогда реальное время перестает существовать»[28].
Муж смотрит по телевизору какую-то передачу о театре: «Он попадал в нерв времени, так и хотелось разыграть по ролям то, что написал! Но писал он жизнь, и это невозможно было поставить на сцене».
– Все хотят писать жизнь, а не сочинять по чужим стандартам! – окатывает меня кипятком эмоций.
Задумываюсь о том, что роман вообще какая-то устаревшая гибридная форма перехода от Библии к живым дневникам и письмам. О повествовании в лицах: мое безродное настоящее «Я» (первое лицо в настоящем времени не имеет рода, как третье лицо в прошедшем). Есть еще честное третье лицо Сэлинджера в «Глассах» или «Дне» Майкла Каннингема, где автор не всевидящий Бог, а скрытая камера, то и дело встраиваемая в глаза героя. Мне не достичь их совершенства, я пишу от себя. И верю, что истории обыкновенных «маленьких людей» создают настоящую – подлинную – Историю.
27
Мартовский дождь спасает и от загорающих, возвращая нам тишину пляжа. Горизонт тонет в белесой дымке, и кажется, парусники парят в облаках. Эффект Фата-моргана.
В Сочи – международная регата, соревнуются 350 яхт из разных стран. Паруса: алые, желтые, зеленые, голубые, белые – даже черные (думала, у нас тут один Пират, а сейчас целая банда прибыла). Миражи исчезают один за другим. И на горизонте замирает одинокий синий парус – цвета моей печали. Писатель тоже отправляется в одиночное плавание…
Когда-то давно было иначе: ты любила рассказывать друзьям истории, сидя у костра под звездами. Сочинила сказку о творчестве, или об огне, воде и медных трубах. У костра было весело и шумно, огонь стал виден с большой дороги, и к нему начали подтягиваться самые разные путники. Пришли и те, кто залил твой костер водой. И тогда ты решилась переплыть море…
На другой берег под гром медных труб доберутся не все. И это точно не твоя история. Так что просто греби, день за днем…
28
Наверное, наши местные друзья на набережной считают нас с рыжим содержанцами. Днями гуляем вдвоем, а серьезный хозяин с бородой и трубкой во рту, за глаза прозванный Хемингуэем (он и правда похож на программный портрет Хема из книг «Прощай, оружие» и «Острова в океане»), появляется только по вечерам и в выходные. Хозяин у нас не сам на себя работает, а на удаленке, но скоро отпуск – в горы…
– А вы вполне тянете на содержанцев, – смеется моей догадке. – Бес холеный и самодовольный, как шоколадный лимузин, а ты, наоборот, со своим бараньим весом выглядишь на десять лет моложе меня.
– Морщины выдают. Лучи уже вокруг глаз.
– Очки солнечные носи, чтоб не щуриться на солнце.
В юности собирала коллекцию солнечных очков, как Элтон Джон, на каждый день и случай, а лет в тридцать вдруг перестала носить. Когда поняла, что цветные или затемняющие стекла крадут у меня красоту этого мира.
…Задумалась, как много вокруг историй, в которых на самом деле все иначе, чем кажется…
Купидон, рассказывают, был когда-то серьезным бизнесменом, а потом все бросил и теперь строит каменные сердца на пляже. Достаток от слова достаточно. А все, что по-настоящему делает тебя счастливее, можно получить бесплатно: море, солнце, цветы, любовь…
Может, поэтому из всех сочинских только фонтан Мюнхгаузена пересохший? Слишком многие напоили коней своей мечты?
29
Прозрачный солнечный золотой свет на ветвях нашего чудо-кедра. Любуюсь, пью кофе на крыше. И вдруг – свет меркнет. Солнечно, но темно, будто не день, а вечер. В ужасе ринулась в дом за очками – проверить зрение: как всегда, работала в ночь, не жалея глаз. Вспомнила цитату из рассказа Борхеса: «Старость – это не внезапная слепота, а медленное погружение в сумерки, так день превращается в ночь – незаметно»[29].
Если лишиться красоты в глазах смотрящего…
На пороге окна прогудела напоминалка: «Солнечное затмение». Мы в Сочи его не увидим, но почувствуем.
День был странный, медленный, как фильм Антониони. Снова задумалась о явлениях, которые если не останавливают, то замедляют время: новые впечатления, ожидание чего-либо и страдания. Нет, продлевает dolce far niente – бытие в моменте.
Впрочем,«все проходит, как снег, боль или отпуск. Жаль, что и жизнь тоже. Не завершается, а проходит. Делал что-то, делал, не успел доделать – и уже шагаешь по дороге из желтого кирпича в Изумрудный город»[30].
А что нужно сделать, чтобы остаться в конкретном часе конкретного дня в конкретном городе?.. Не приезжать каждый год в новый контекст, а перепроживать текущий момент вечно? Достижимо ли это, хотя бы в лимбе?
30
В Москве километровые очереди в посольство Японии: открылся сезон цветения сакуры. А мы идем в Дендрарий: там целое поле сакуры, чтобы охватить сад взглядом, нужно подняться на гору.
Но март в Сочи – это расцвет магнолий. Розовые и белые. Я их всех относила к Суланжа, потому что «голыми» цветут: сначала цветы и только потом листики. Моя белая любимица в конце Приморского парка расцветала раньше всех, в феврале, потом – снег, заморозки… Вечно жалела ее: опять поспешила, замерзла в одиночку, и теперь так хило цветет. А оказывается, она и не должна была пышным цветом, потому что не Суланжа вовсе. Прочла на табличке в Дендрарии: «Магнолия Кобус. Северная».
Недаром сразу почувствовала в ней родственную душу. Редкие белые цветы, почти прозрачные, как и моя жизнь в тайне.
Вспоминаются строчки из книги «Годы» Анни Эрно:
«Жить – это пить себя, не ощущая жажды… Истинно лишь то счастье, которое ощущается в самый момент проживания… Миру не хватает веры в непреходящую истину». И это – цветение, изменчивая и непреходящая красота. А магнолии – самые древние цветы, появились в эпоху, когда еще не существовало пчел, и потому опыляются жуками. Жуки в нашем влажном климате отлично справляются.
«У вас красивые мысли», – пишет первый читатель моей книги года.
31
Дождь и безлюдные набережные – как прощальный подарок. Мой прозрачный зонт не скрывает горизонт, и я вижу, как дождь тонкими серебристыми нитями соединяет небо и море. Может, поэтому в дождь возникает такая блаженная тишина – связь с небесами? Дождь дарит уединение.
Побродив по набережной, решаю заглянуть в арт-галерею в старом форте. И будто переступаю порог рассвета – так прекрасны картины. Не помню, когда еще видела в одном пространстве столько вдохновляющих идей и разных техник. Форт – идеальное место: где-то перегородки разделяют, а где-то картины художников занимают малый лофт, комнатку с окнами и нужным углом света. Одно пространство – единый стиль, тема. Даже лестница – особый ход: поднимаешься и погружаешься в серебряное утро, которое чувствуешь нутром, будто сама за стол с вазой белых цветов присела: и окна в самой работе и в размещении холста у окна создают ощущение присутствия в картине. Или вот: бабочки и морские раковины написаны широкими мазками, огранены тонким пером, картина маслом смотрится как витражи, сверкает и переливается под разными углами. Есть пространство смыслов: вышивание на холсте Вселенной или отражения от гладких поверхностей (глянец стола, зеркало плиты…), в быту мы их не замечаем, а на картинах мир вокруг зеркалом-спутником, отражающим нас самих. Картины, возвращающие в детство – и картины о сокровенном: домик у моря на скале, где гнездятся ласточки с абрисом призрачного замка «Ласточкино гнездо». Близкая мне тема родового гнезда.
Все картины продаются. Дорого. Но будь у меня такие деньги, я бы купила все. Нет, будь у меня лишние деньги, я бы брала частные уроки у мастера живописи. Вдруг у меня бы тоже получилось? Необязательно становиться маститым художником, важно уметь дарить другим возможность выглянуть из твоего окна, увидеть мир твоими глазами.
Застываю перед еще одной картиной: я точно была там, помню этот двор, дом и свет из окна. Мистический собирательный образ, который помнят, наверное, все. Читаю название: «Вечер. Пора домой». Символично в последний день межсезонья…
