Читать книгу «Пикник на обочине» Братьев Стругацких - Марианна Владимировна Алферова, Марианна Алферова - Страница 6

Одна из трактовок Зоны – это детская игра, переделанная во взрослую Игру человечества. Вспомните все эти детские игры на улице, например «выше ноги от земли». Есть очерченный круг, по которому вы бегаете, есть спасительные скамейки или камни, на которые вы можете встать, чтобы увернуться от водящего. Вы придумываете для участников игры опасности вне спасительных камней и скамеек. Или «гуси-лебеди». Да мало ли таких игр, когда обычная земля становится опасной, а вы должны увернуться от непредсказуемо летящего мяча, снежка, просто от водящего. Вспомните игры детей в страшное место, походы «на заброшки», в подвалы и даже на кладбище, порой в ночное время, – то есть походы в такое место, где опасно, мрачно, пахнет землей и тленом. Поиск соприкосновения со смертью. Человек идет в Зону не только за «хабаром» (полезными и ценными трофеями), но и чтобы сыграть в игру с самой смертью (непредсказуемой, но одновременно предлагающей свои дары).

У Клиффорда Саймака в романе «Все живое» («Всякая плоть – трава») также звучит эта тема. «Будто ребятишки подкрадываются к заброшенному дому, про который идет молва, что там водятся привидения: заглянут в окна, почудится им что-то, послышатся шаги – и вот они удирают со всех ног и визжат, напуганные ужасами, которые сами же и вообразили. Забава эта никогда им не приедается, опять и опять они ищут страха, и он доставляет им странное удовольствие».

Зона также предстает как символ Танатоса, а сталкерство – подсознательная страсть к Танатосу (смерти). Зона – это место, когда-то бывшее живым, становится местом мертвым, где никто жить не может, где всегда тишина, где ловушки грозят смертью. Недаром рецензенты упрямо усматривали в «Пикнике на обочине» сказочные мотивы. Сказочные они именно в том смысле, в котором определяет сказку Владимир Пропп – как путешествие через границу из мира живых в мир мертвых, сошествие в Аид.

Однако Борис Стругацкий всегда подчеркивал, что ничего мистического в их творчестве нет, фантастический элемент повести – это не мистика, «это, так сказать, „символика“, безусловно несущая определенный, как правило, раскрывающийся в книге, смысл».

Надо помнить: во времена написания повести мир, разделенный железным занавесом, вторую половину за оградой воспринимал как Зону, полную сокровищ. В советском лагере для человека 70-х годов XX века сталкеры невольно ассоциировались со счастливцами, сумевшими отправиться в командировку за границу – чтобы вывезти оттуда артефакты на продажу (спрессованные в чемодане болоньевые куртки или пластинки «Пинк Флойд»). В свою очередь, многим идеалистам на Западе «терра инкогнита» под названием «СССР» казалась наполненной сокровищами Социальной Справедливости, Бескорыстия, Равенства и Братства. Легко понять, что каждая сторона представляла Зону за периметром весьма искаженно.

Можно по-разному трактовать образ Зоны и даже считать «пустышку» аллегорией «пустой души», но одно можно сказать: авторы никогда не допускали примитивных сравнений. Уж скорее теперь мы можем «прочитать» аллегорию Зоны как останки рухнувшей советской системы, откуда народ пытался таскать отравленные плоды прежней идеологии. Но опять же это однобокое толкование. На самом деле роман дает нам масштабный образ непознанного, с которым столкнулось человечество, и в этом «Пикник на обочине» действительно может соперничать с «Солярисом» Станислава Лема (и это сравнение двух великих книг – вполне правомерное).

И все же… зона есть зона. Возможно, на самом деле она никуда не делась, она мимикрировала, ее приспособили, использовали, переварили, долгие годы она продолжала существовать в латентном виде, а потом внезапно вернулась в прежнюю свою ипостась.

Вот что говорили авторы по этому поводу:

«Страна с 30-х строилась как большая зона. Зонная экономика – вместо рынка товаров и услуг – всем по бушлату и миске баланды; вместо рынка труда – рабовладение. Зонное государство – вместо законов – понятия. Зонные отношения: я – пахан, а вы говно. Потом полегчало – бараки стали вполне даже веселые, и в столовой ассортимент на уровне. Потом даже выпускать стали – и на заработки, и так, погулять. И внутри дышать дали. Но именно что дали. А как дали, так и взяли. Зона-то никуда не делась, со своей зонной экономикой, понятиями и управленческими механизмами. А других не знают и не хотят. Поэтому и свернуть всё удалось так быстро и просто. А те, кто не приемлет, а таких, слава богу, много, просто иностранцы в собственном отечестве»[18].

Мысль авторов-гуманистов ясна (и это прослеживается не только в ПНО): все тоталитарные системы – близнецы-братья, а разрушенные войной страны похожи друг на друга. Пусть братья Стругацкие никогда не писали специально, «чтоб было похоже», но они заполняли свои миры вполне узнаваемыми героями – людьми в обстоятельствах, которые им были хорошо знакомы.

Ретроспективно, из XXI века, «Пикник на обочине» и вовсе видится пророческим для постсоветского общества. И все же, как ни крути, хармонтский «дикий капитализм» нарисован советскими писателями – и оценивается с точки зрения советского человека. В результате в романе мы встречаем знакомую картину: могущественные госкорпорации, военные, которые лезут во все вопросы жизни, вездесущие секретные службы и беспредел полиции, а капитализм представлен лишь бандитами и ворами, что выносят из Зоны хабар, перекупщиками и паразитирующим на них криминалитетом.

Мало того: даже гражданское сопротивление и оппозицию герои романа видят как бы глазами «хомо советикус».

Отстаивать свои права, выходить на демонстрации могут только сумасшедшие, сборище «длинноволосых дураков и стриженых дур, размахивающих дурацкими транспарантами»[19]. При этом Зона – ресурсы, которые распродают, не задумываясь над тем, что же будет дальше. Если один канал перепродажи перекрывается, тут же возникает другой. Рядом с серьезной мафией, заправляющей Зоной, научный институт выглядит жалким придатком. Легко заметить сходство с постсоветской реальностью – но в этом нет никакой мистики, только историческая логика и экономика.