Читать книгу Святочное дело - Марина Повалей - Страница 3

– Ну как знаете, в шифоньере есть карты и шахматы, – Хранительница раздосадованно дёрнула рукавами, снова натягивая их больше необходимого. – Но нельзя же в Крещение не загадать жениха на новом месте, да и как святки проведёшь, так год и сложится, – буркнула она. – Если понадоблюсь, я в сенях. Хорошего отдыха!

В комнате вкусно пахло дровами. Запах этот навевал что-то незнакомое, новое, но при этом очень-очень старое. Повсюду другие вещи, совсем непривычные предметы. На массивном комоде поднос с еловыми ветками в кувшине и два гранёных стакана, возле них странная старая лампа с мраморным основанием. Простое зеркало в покарябанной деревянной раме. Сколько же человек в него смотрелось? Так легко было представить в этой комнате совсем другую жизнь, других людей, другое время.

– Даже не думай, – тихо, но безапелляционно сказала Луиза, искоса разглядывая далёкое кружево паутины в углу высокого потолка.

– Что? С чего ты вообще взяла… – отбрила та, напуская на себя самый что ни на есть безмятежный вид.

– Я знаю тебя больше двадцати лет! И с тех пор мало что изменилось – ты всё так же напряжённо сопишь, когда тебе приходит в голову очередная бредовая идея. Больше всего я сейчас хочу в горячий душ, а не вызывать пиковую даму!

Такая тирада не требовалась бы, знай Луиза Галю хоть на десяток лет меньше. Но Луиза знала, сколько знала. Знала и то, что с Галей здравых аргументов много не бывает.

– Батюшки, да кто говорит о пиковой даме? – Галя театрально прижала к груди согревшиеся руки. – Мракобесие какое-то.

– Именно.

– Мы так, воск на водичку польём, свечки зажжём…

– Галь, серьёзно? – Луиза взглянула на неё в отчаянии. – Ты мне все уши прожужжала, как тебе нужна эта командировка, чтобы вырваться из дома.

– Очень нужна, – парировала та с не меньшим воодушевлением.

– “Один-единственный вечер спокойно поваляться с книжкой, чтобы меня никто не трогал!” – чьи слова?

– Мои, – не стала отпираться одна на двоих массовичка-затейница. – Кто ж знал, что меня в автобусе никто не захочет трогать. Выжидали, пока приеду. Кстати! – И столько воодушевления было в этом “кстати”, – вот мистер Холмс по приезде в каждый город имел привычку первый день всегда посвящать развлечениям. В “собаке Баскервилей”, например…

– Галь… – Отчаянно и обречённо.

– Он развлекался в музее Хирургического колледжа! – упорствовала Галина.

– Вот так развлечение!

– Именно! А я тебе предлагаю просто погадать, тем более…

Только скрипнул паркет, а Галя вмиг оказалась около своего чемоданчика, и следующим номером этой программы красные блики огонька, теплящегося в печи, заиграли по представленной на свет тёмно-зелёной бутылке.

– Приберегла на сегодняшний вечер. Шерлок Холмс под игристое – мой любимый Шерлок Холмс. Холодненькое, с мороза. Не херес нашего хозяина, конечно, но очень ждёт нашего общества. – Она любовно прижалась щекой к прохладному стеклу: – Наконец-то мы встретились…

Вот ведь! Всегда у неё есть чем отпраздновать. А что конкретно праздновать – вопрос десятый.

Луиза устало покачала головой. Она всё ещё перебирала аргументы против очередной авантюры, когда у Гали зазвонил телефон. Луиза достала свой, присев на краешек одной из узких кроватей, открыла сообщения.

– Мам, Мама, Мам! Мам, да прекрати ты орать! – Галин видеозвонок замолчал, но только на миг. Чтобы заголосить снова. – Я ведь уехала только утром, всего на один день. Только на один. Неужели один день вы не можете прожить без ругани? Мам, я тебя очень прошу. Нет, я тебя умоляю просто, оставь Машку в покое.

Слушая вполуха ответные возмущения на тонкой ноте, Луиза проглотила мысль о том, что эта вечная война не закончится никогда. Слишком они похожи – мать и дочь, да и Машка недалеко от них ушла.

– Мам, ей двадцать лет. Мам! Двадцать! И ты, и я в её возрасте уже были по уши в пелёнках. Пусть она идёт, в какой хочет юбке! Может это он и есть, её оберег от подгузников и бутылочек…

В таких ссорах Галин задор затухал быстро. Чего не скажешь о её матери: кипучая жажда деятельности, свойственная всем представительницам этого семейства, у их патриарха генерировалась пропорционально сэкономленной энергии. Добавим сюда статус почтенной пенсионерки и прилагающийся к нему покой. Помножим на едкое Галино чувство вины за каждый промах дочери, что расторопной маменькой быстренько приравнивался к брешам в современных методах воспитания. Результат каждой склоки всегда был один, невзирая на перемену и замену слагаемых: несостоятельность Гали как женщины и матери.

Этот локомотив с упрямством, достойным лучшего применения, тащил за собой каждый мелкий грешок, все крохотные ошибочки, помнил все огрехи своих младших родственниц. Зачастую в упор не видя собственноручно постеленной к этому соломки.

– Её б энергию да в мирное русло.

– Ни одни русла там не выстоят. – Грустно дёрнулась жертва материнской заботы. – Чресла могли бы, но где ж их взять и стойкие, и чтобы не фоссилии, а хотя бы мезолит…

– Фоссилии?

– Ископаемые останки. – Невозмутимо повела плечом Галина, отчего у неё чуть съехали очки. – Машкин факультатив же.

– Надо же…

– Бросила месяц назад. Эльза как?

– Нормально.

Обе помолчали о том, что Эльза всегда нормально. Обе знают – Луизина дочь никогда и никому не причиняет никаких хлопот. Даже в детстве, когда мышкой сидела в старом пансионате, в который Луизу взяли горничной, она словно уже всё понимала, чего стоило когда-то её девятнадцатилетней маме, несмотря на запрет родителей подать на развод с мерзавцем-мужем и уехать далеко-далеко на юг с годовалой дочкой, разорвав все отношения с большой семьёй. Выросла Эльза такой же: спокойной и беспроблемной девушкой, почти уже женщиной.

“Как так выходит, что сначала мы изо всех сил лепим что-то из своих детей, без конца повторяя: будь хорошей, спокойной, веди себя тихо, не привлекай внимания. А потом не можем уснуть ночами от мысли, что, сидя дома, дочь никогда не встретит хорошего парня, и так и проживёт всю жизнь возле стареющей матери?”

– Удобства на этаже, седьмая дверь слева, – напомнила Галя подруге, а сама подошла к окну. – Я после тебя.

“Ну как можно было ухитриться испортить мне такой вечер?” – Думала она, рассматривая нетронутый снежный покров во внутреннем дворике. Свет с уличных фонарей едва сюда проникал, и только проезжающие по улице машины отсвечивали в сумеречный сад, как маяк с крутящимся фонарём. Просветит и пропадёт.

Здесь не было тяжёлых штор, только прозрачный, жестковатый от времени и пыли тюль, и тот присобран, открывая вид на старую, местами вздутую и потрескавшуюся деревянную раму, пошкрабанное стекло. На полу у низкой розетки лежала вилка от гирлянды – её Галя пока проигнорировала. Потянув шнурок, она погасила электрический свет. Всё, что ей сейчас осталось – маленький, но очень смелый огонёк в печи, и большая бледная луна, заставляющая сиять снежный покров во все четыре больших окна.

Луиза не стала долго намываться. Да и не смогла бы: горячая вода быстро разморила уставший организм, да так, что выбиралась из душа она уже в лёгком флёре сонливости. Перепутав дверь в полутёмном коридоре, Луиза не сразу поняла, что ломится в чужой номер. То же подумала и войдя в свой, в приятный полумрак, только после увидев неподвижную Галину.

– Не включай! – Та подскочила и попыталась протиснуться в дверь, мимо Луизы, после душа пахнущей мандаринками. – Посмотри, как красиво здесь, как будто и правда в другом веке.

В Галином голосе слышался звон. Тот самый, что слышен натренированному дружескому уху, когда она заверяет, якобы всё хорошо. Этот звон – верный признак вранья, которое совсем скоро перерастёт в правду. Просто Гале нужно немножко времени, чтобы внушить это самой себе, снова в это поверить и суметь подумать о чём-то другом, кроме матери, изводящей её своими придирками. Что есть счастье, если не умение его находить?

Вот сейчас она смоет с себя всё случившееся, улыбнётся, и снова всё будет хорошо.

Как и у Луизы. Всё всегда хорошо. Ничего не происходит. Ни плохого, ни хорошего. Идеальная работа, образцовый ребёнок, хорошая квартира, где всё всегда на своих местах. Что десять лет назад, что теперь.

Как бы не стошнило.

Но Луиза очень ценила своё спокойствие. Своё и своей маленькой семьи. Она втащила их обеих в него на собственном горбу.

Ещё Луиза подумала, что слишком уж ей сонно для раннего вечера. Что надо бы встать и включить свет, иначе точно уснёт…

Галина юркнула в комнату и увидела спящую подругу. Время на телефоне показало, что до сна ещё очень далеко, но она решила дать Луизе вздремнуть. Тюрбан съехал с мокрых волос спящей красавицы, и как бы ни было натоплено, Луиза съёжилась в калачик. Галя подтянула и тщательно подоткнула ей одеяло. Пусть отдохнёт, только…

– Ну скажи, Луиз, ну скажи: “кто мой суженый, кто мой ряженый, приснись мне во сне”, – тихо шептала Галина спящей Луизе, вернув себе своё на какое-то время потерянное, но шустро найденное счастье. Вместе со своей истинной ипостасью.

Гале понадобилась пара минут, чтобы вбить запрос в поисковике, ещё полминуты, чтобы решиться, минута, чтобы в освещении огня из очага отыскать в застеклённом шкафу две потрёпанные, чуть ли не разваливающиеся в руках, колоды карт. И целая прорва времени, чтобы Луиза сквозь сон пробубнила требуемое. Только удовлетворившись, Галя пошуршала в сумке, и, найдя шоколадку, с хрустом отломила от неё половину, и, вернув остатки на место, открыла “собаку Баскервилей” – ох, и молодец же она! Такое дело провернула, Луиза сама потом спасибо скажет. А то, что сон не в ночь – ерунда. Главное, поймать момент.

А когда Галина почувствовала, что засыпает, сунула руку, удостоверившись: четыре короля, тщательно отобранные из второй колоды, как и положено лежат под её подушкой.

Тогда она пробубнила:

– Кто мой суженый, кто мой ряженый, приснись мне во сне…

Луизе снилось странное.

Там, где стояли их с Галей кровати, во сне была одна. Не двуспальная, поменьше, но довольно простая. Но на кровати этой лежал человек – глубокий старик, со спутанной седой бородой и торчащими во все стороны длинными, как будто приклеенными бакенбардами, притом почти лысый. Взгляд дедушки бегал туда-сюда, он пытался что-то сказать, привлечь внимание, попросить о помощи – выходили только низкие хрипы. Старик умирал – в этом не было никаких сомнений.

Луиза констатировала это без жалости или сожаления, просто факт. Она не видела себя, словно она была нигде и везде одновременно. Но ещё, через бесконечную тоску в глазах умирающего, захлёбывающегося воздухом старика, она видела в комнате и другого человека – с тронутой сединой затылком, в длинном коричневом пиджаке он стоял спиной к лежащему, пока тот переводил взгляд со стоящего, на пустую чашку на прикроватной тумбочке… бесполезно.

Дед потянулся к тумбе, пытаясь достать до лежащей там бумаги, задел чашку, она покачнулась, но устояла. Не дотянулся, сил не хватило, рука бессильно опустилась на белую простыню.

В комнате пахло едким, слезоточивым табаком – не приятнее нынешнего, сигаретного, но совсем другой запах. Тот, с сединой, стоял у того самого окна, у которого угнетённая Галя совсем недавно любовалась двориком. Он смотрел на жаркую летнюю ночь, рукой в перчатке сжимая что-то металлическое, задумчиво царапая стекло. Скудный свет газового фонаря падал на мужскую фигуру и лицо. В нём было что-то знакомое, что-то в профиле… Вот бы он обернулся, совсем немного повернул голову…

Поток холодного, вымораживающего до костей ветра прошёлся по комнате.

Галя резко села, осоловело огляделась: в первое же мгновение между сном и явью ей показалось, что в комнате клубится густой, сизый туман. Сердце у неё колотилось от тревоги, смутного ощущения чего-то страшного.

В ту же секунду проснулась и Луиза, во все глаза она молча смотрела на подругу. Словно тоже могла слышать стук Галиного сердца.

Галя слышала сейчас только его, этот стук.

Она несколько раз сморгнула, и каждый раз, когда открывала глаза, тумана она видела всё меньше и меньше. Галине поверилось, что она сама его и прогоняет – чем больше смотрит, тем меньше он становится. Наконец, он исчез вовсе.