Читать книгу Тощие ветви ивы - Мария Владимировна Лебедева - Страница 4

Глава 26. Бумажные стены

Мы сидели за ужином, ели суп, но сегодняшний хлеб крошился в пальцах, как труха. Я смотрела, как крошки падают на скатерть, и не могла оторвать взгляд. Казалось, крошится наш мир, вот так, мелкими, невидными соринками.

Ложка Бронислава опустилась на стол со стуком.

– Завтра, сказал он без всякой интонации, отчеканивая каждое слово, – разберем сарай.

Я не поняла. Мозг отказывался складывать эти слова в смысл.

– Старый, что с краю. Доски пойдут на щиты. Оконные проемы надо заколачивать.– Какой сарай? Зачем?

И тут меня осенило. Разобрать сарай, краеугольный камень нашей «крепости». Постройку, с которой началась его вера в свои силы и наше общее будущее.

Он не вышел из-за стола сразу, его рука потянулась к буфету.

Он выпил начала один стакан, чтобы заглушить шум фабрики и крики детей. Второй, чтобы заглушить шум внутри себя: гул бессильной ярости и стука молотка, который уже не строил, а крушил. А с третьего он просто сидел и смотрел на свои руки, лежавшие на столе, будто не понимая, почему они, умевшие вязать венцы сруба, теперь должны учиться их ломать.

И в этом действии, был звон разбивающейся мечты о большой мастерской, которую когда-то пришлось «отложить». Тогда он похоронил будущее, теперь наступала очередь настоящего.

Бронислав поднялся из-за стола. В дверях кухни замерла Сильвия. Она слышала всё. Рядом притулился Генрик, широко раскрытыми глазами ловя непонятный,  исходящий от отца холод.

Мир сузился до четырёх пар глаз, в которых отражалась одна и та же мысль: крепости больше нет. Есть лишь бумажные стены, которые завтра начнем укреплять обломками собственного счастья.

Глава 27. Чужая очередь

Базарная площадь гудела голосами торговцев, я пробиралась сквозь толпу, и привычная дорога к бакалейной лавке вдруг показалась бессмысленной. Ловила взгляды, чтобы угадать: продадут ли мне что-нибудь сегодня?

Прилавки стояли пустые. Исчезли горы картофеля и лука, не видно было яиц. Вместо них, жалкие, осиротевшие кучки: тёмная крупа в мешочках, несколько банок без этикеток. Соль и сахар стали главной валютой. Деньги превратились в простые бумажки. Люди молча протягивали друг другу что-то из-под полы, пачку чая, кусок сала, быстрый и стыдливый обмен.

Я встала в очередь за керосином. Раньше в очередях мы сплетничали, делились новостями, чувствовали себя своими. Теперь это была просто цепь чужих плеч и спин. Соседка, пани Ковальская, с которой мы всегда обсуждали погоду и варенье, увидев меня, лишь нервно кивнула и прижала корзинку к груди. Мы стояли каждый в своей очереди, одинокой и беззащитной.

Сверху, из репродуктора, лился ровный голос, вещавший о «стойкости» и «верности». Слова никто не слушал. Все смотрели себе под ноги, на пустые сумки, на руки продавца, который вот-вот должен был сказать, что всё кончено.

Когда подошла я, керосина уже не было. Продавец безнадёжно махнул рукой и отвернулся без объяснений.

Я пошла обратно, пустая сумка болталась на плече, и в этой пустоте было ощущение полной ненужности. Я пришла сюда как хозяйка, как мать, чтобы добыть для дома свет, на чёрный день. На самом деле он уже давно настал и погасил половину лампочек в городе. А ушла ни с чем.

По дороге домой я пыталась вспомнить утренний список: мука, свечи, нитки… Теперь он казался детской наивностью. Мой мир, построенный на простых правилах, посеешь добро, получишь помощь, будешь трудиться, будет хлеб, треснул.

Глава 28. Первый день войны

В первый день войны, город будто замер. Птицы не пели.

Сначала, прокатился отдалённый, нарастающий гул, похожий на рой разъярённых шершней. Потом, сухой, разрывающий небо треск. Стекла в рамах задрожали, запели испуганным, стеклянным голосом. Я инстинктивно пригнулась, прикрывая голову руками, жест, которому меня не учили, он жил в крови, доставшийся от других войн, о которых я только читала.

Глаза Сильвии были огромными, в них плавала та же животная, неосознанная паника.

– Самолёты, выдохнула я.– Мама?..

Мы не видели взрывов. Мы видели, как за соседними крышами вставали чёрные султаны дыма. Звук приходил позже, тяжёлой волной, вкатывающейся в уши, и в мозг. Каждый разрыв где-то там, в городе, отзывался внутри сжатием, коротким и болезненным, будто рвалась ещё одна невидимая нить, связывающая наш мир.

К вечеру на улице появились они, люди. Поток людей, теряющий форму, расползающийся чёрной каракатицей по дорогам. Беженцы. Шли семьями, в одиночку, толкали детские коляски, нагруженные узлами. Лица были усталыми, ноги волочились по пыли. Они шли с востока, неся с собой один и тот же ответ на наш немой вопрос: «Да. Всё кончено. Рушится.»

Я стояла у калитки, и уголок фартука, который я сжимала, был мокрым от слёз. И плакала, когда разжала пальцы, на крахмальной ткани остались пять серых, чётких следов, отпечаток моей беспомощности.

Бронислав молча взял топор и пошёл в сарай. Скоро оттуда послышался мерный, яростный стук, он рубил дрова. Дробил их с такой силой, будто в каждом полене была спрятана голова врага. Это была единственная доступная ему форма сопротивления.

А потом пришли они, с лязгом гусениц по булыжнику, ровные и серые колонны. Новый порядок въезжал в город на броне, под белыми знамёнами с чёрной паутиной свастики. Они смотрели на нас сверху, из кабин грузовиков, взглядами пустыми и холодными, как у роботов.

Я смотрела на своих взрослых детей, собравшихся вокруг меня в сенях и чувствовала, как внутри, сквозь страх, пробивается вера в нечто другое. В необходимость выстоять, в любовь, что сейчас заставляла меня встать между ними и распахнутым настежь опасным миром.

Война пришла, она была в пыли на подоконнике, в завывающей за стеной чужой речи, в дрожи собственных коленей.  Весь мир сжимался до одного вопроса: каким способом я буду теперь, в этом новом, чудовищном мире, делать то, что всегда составляло мою суть?

Ответ пришёл как простое, непреложное знание, выросшее из самой глубины, где была спрятана капсула с нашей общей верой. Я была акушеркой. моим оружием против этой машины смерти, въезжающей в город на броне, были мои руки.

Интерлюдия: Документ

На основании распоряжения рейхсфюрера СС от 8 ноября 1939 года.РАСПОРЯЖЕНИЕ Высшего фюрера СС и полиции в районе Вартеланд

Все евреи и еврейки, находящиеся на территории рейхсгау Вартеланд, достигшие десятилетнего возраста, обязаны носить на правом рукаве верхней одежды повязку белого цвета шириной не менее 10 см.§ 1

На указанной повязке должна быть изображена шестиконечная звезда (Звезда Давида) синего цвета. Высота звезды должна составлять 8 см.§ 2

Повязка должна быть прочно пришита и постоянно находиться на видном месте.§ 3

Нарушители будут привлечены к строжайшей ответственности.§ 4

Познань, 14 ноября 1939 года

подпись: Обергруппенфюрер СС КоппеВысший фюрер СС и полиции в районе Вартеланд

Глава 29. Синяя повязка

Приказ висел в воздухе всю предыдущую неделю, неозвученный, но неизбежный, как осенняя гололедица. А в то утро он врезался в глаза. На улицах, среди привычной серости осенних пальто, все чаще виднелись белые повязки с синими звёздами. Они были похожи на кляксы.

Мы с Сильвией шли по улице и тут я увидела их. Приказ вышел недавно, но видеть это вживую, было другим.

Сильвия резко остановилась.

– Мама, ее голос был беззвучным. – Смотри. Это же пани Рутковская…

Жена почтальона, у которой я когда-то принимала самые первые роды, шла по другой стороне улицы. На рукаве ее поношенного пальто висела белая повязка с синей шестиконечной звездой. Она сидела криво, оттопыриваясь неестественным белым прямоугольником. Люди обтекали ее, создавая странную пустоту в гуще уличной толчеи.

Я посмотрела на ее лицо. Я видела в нем знакомые морщинки усталости. Хотела отвести взгляд, пройти мимо и не привлекать внимания, но из самой глубины, поднялась злость на систему, превращающую людей в призраков. На себя, за эти секунды слабости.

Я выпрямила спину и перешла улицу.

– Пани Рутковская, позвала я, заставляя свой голос звучать ровно.

Она вздрогнула и подняла на меня глаза. В них был немой вопрос и животный страх.

– Я как раз вспоминала, какие у вас замечательные нитки для вышивки, сказала я, глядя ей прямо в лицо, игнорируя лоскут, игнорируя пустующую улицу вокруг.– Здравствуйте, пани Стася, прошептала она, и ее рука непроизвольно дернулась к повязке, словно желая сорвать ее.

– Не подскажете, где теперь ваш лоток стоит?

Она смотрела на меня, не в силах поверить. Потом ее губы дрогнули.

– Спасибо. Обязательно зайду, кивнула я и, слегка сжав ее руку чуть выше того места, где была повязка, двинулась дальше.– На Старом Рынке, пани Стася. Если… если он еще там.

Мы прошли еще с полквартала в гробовой тишине. Потом Сильвия тихо сказала:

– Ты поступила правильно.

В ее голосе не было одобрения, было облегчение, от того, что мир не рухнул окончательно, что можно остаться человеком, даже если за это могут наказать. Это была вера, которую выбивали из нас с каждым днем. Это была моя любовь к ней, выраженная в поступке.

Дом встретил нас тяжелым молчанием. В кухне, уставившись в стену, сидел Бронислав, перед ним стояла бутылка.

– Новый приказ вышел, хрипло бросил он, не глядя на нас. – Для евреев. Видел, как старику приказывали самому себе ее надеть повязку. – Он отхлебнул прямо из горлышка. Его ярость давно перегорела, оставив после себя лишь чувсвтво вины и бессилия.

Я посмотрела на него, на свою взрослую дочь, и поняла: мой выбор, это встречаться взглядом с теми, на кого повесили клеймо. Называть их по имени, дарить им крупицу обычного человеческого участия.

Глава 30. Выбор Янека

Бронислав пил уже третью неделю.

В сенях, окутанный морозным паром, стоял Янек Панкевич. Но это был не прежний сосед. Его поза была собранной, взгляд острым. Он вошёл без приглашения.

– Броня, – кивнул он, снимая кепку. – Видел пометку на твоей двери. «Помощь евреям». Ситуация с супругой подлежит урегулированию. Руководство готово списать её неблагонадёжность на женскую доверчивость. От тебя требуется лишь подписать протокол, чистая формальность.

Бронислав молчал, уставившись в пустоту.

– Взамен – полная неприкосновенность семьи, – голос Янека стал твёрже. – Крыша над головой, продовольственные карточки. Мы очищаем тебя от проблемной родни.

И тут Бронислав медленно поднял на него глаза. В них было тяжёлое, протрезвевшее понимание.

– Ты пришёл в мой дом и предлагаешь спасти детей, предав их мать?

Янек не моргнул.

– Ты, глава семьи. Твоя обязанность, обеспечить их будущее любой ценой.

Взгляд Бронислава соскользнул на дверной косяк. Там зиял свежий шрам от его вчерашнего кулака. А чуть ниже тянулась вереница старых зарубок «Сильвия, 5 лет», «Броник, 7 лет». Он смотрел на эту хронику их мирной жизни, высеченную в том же косяке, что принял на себя его сегодняшнюю беспомощность.

Он снова повернулся к зарубкам, спиной к гостю. Разговор был окончен.

С лица Янека исчезло последнее подобие участия.

– Ты совершил выбор. Теперь это – твоя проблема.

Дверь закрылась, оставив Бронислава наедине с трезвым прояснением. Сознание выстраивало будущее: обыск, арест, вагоны… Его взрослых детей в них… Пальцы сами потянулись к бутылке, за единственным анестетиком.

А я стояла в дверях, разрываясь между яростью и жалостью. Мне хотелось вырвать у него бутылку, разбить о его голову, чтобы увидел меня, живую. А в следующее мгновение припасть к нему и плакать о том, что мы проиграли, ещё не начав.

Одно не отменяло другого. Они сосуществовали во мне, как рак и здоровые клетки. Что убьёт раньше, его слабость или моя к нему любовь?

Но к утру, когда первый солнечный луч упал на пузырёк, он резко поднялся, швырнул бутылку в печь, стекло звякнуло о железо. Вышел во двор, вылил на себя ведро ледяной воды. Стоял, тяжело дыша, и пар клубился над ним в морозном воздухе.

Теперь ему нужно было быть трезвым. Встретить судьбу с ясными глазами, помнить каждый их взгляд, каждый вздох до конца.

Враг не только за дверью, он только что сидел за нашим столом в образе соседа-шантажиста. Я ещё не знала, что в этот самый день он уже стучался в нашу дверь в обличье подруги, неся сладкий яд «спасительных» советов. Два лика одного чудовища и мы только что увидели первый.

Глава 31. Кружевной союз

В доме, ещё недавно наполненным спокойствием, теперь поселилась тревога. Она следовала за нами по пятам, заставляя Сильвию вздрагивать от каждого стука в дверь и умолкать на полуслове. Я видела, как она каждый раз ищет глазами Лею, но та теперь приходила редко, их встречи стали какими-то оглядчивыми и тихими.

Казалось, в наш дом проник сквозняк, хотя все окна были наглухо закрыты.

Именно в эти дни к нам пришла Ханка. Та, с которой мы упали в крапиву, когда она тянулась к чужой яблоне. Она жила через несколько улиц и всегда была глотком свежего воздуха, взбалмошным и весёлым ветром. В тот раз она пришла не с пустыми руками, а с корзинкой, откуда выглядывали мотки тонкой шерстяной пряжи и два начатых ажурных платка.

– Сильвия! – позвала она с порога. – Где моя лучшая помощница? У меня новый узор для платка, никак не разберусь с этими схемами. Твои глаза зоркие!

Сильвия, словно по волшебству, оттаяла. Они уселись в углу, и скоро по комнате пополз уютный шелест тонких шерстяных ниток, слышался спокойный, деловой спор о сложности воздушных петель и ажурных розеток. Я была благодарна Ханке за это, за простой вечер, за женскую болтовню, за то, что она вернула дочери кусочек обычной жизни, которую у нас по капле высасывала тревога.

И вот тогда, в самый разгар мирной работы над платками, Ханка, не поднимая глаз от своего узора, произнесла как бы между прочим:

– А твоя Лея… она ведь еврейка, да? – её крючок плавно скользил по шерстяной нити, будто речь шла о выборе узора. – Моя свекровь говорит, все беды от них. Деньги, власть… – Она вздохнула, вывязывая идеальную петлю. – Жалко, конечно.

Сильвия не ответила, лишь гуще покраснела над своим платком. А Ханка, будто спохватившись, тут же затараторила о всякой ерунде.

Но крошечная заноза была уже вставлена и когда через час Ханка ушла, в комнате остался витать лёгкий, едва уловимый привкус яда.

Вечером я нашла Сильвию в её комнате. Она сидела на кровати, обхватив колени.

– Она не просто так это сказала… про Лею? – тихо спросила дочь, и в её голосе было горькое предчувствие.

Я села рядом, положив руку на её плечо. Под пальцами я чувствовала мелкую дрожь.

– Она испугалась, дочка. Все теперь пугаются.

– Я знаю, – прошептала Сильвия. – Но от этого ведь не легче.

Мы сидели, слушая, как в печи потрескивают угли.

Глава 32. Благое предательство

Прошла неделя с того вечера. Ханка пришла снова, будто ничего не случилось, с той же корзинкой для вязания. Но теперь её визит висел на нас тяжёлым, ненатуральным грузом.

Она разложила на столе мотки, достала начатый платок. Её движения были отточенными, но в них читалась натянутость – будто она разучивала роль самой себя.

– Смотри, Сильвка, – сказала она, слишком бойко для нашей притихшей комнаты, – я тут новый узор придумала. «Слеза ангела», называется.

Сильвия молча взяла в руки крючок. Её пальцы, обычно такие ловкие, двигались неуверенно. Она понимала: сегодняшний визит не про вязание.

Мы сидели, слушая лишь шелест ниток. Потом Ханка положила свою работу на колени и посмотрела на Сильвию тем новым, чужим взглядом.

– Знаешь, – начала она, и голос её приобрёл слащавый,  оттенок, – я вчера мимо вашего забора шла. Видела, как ты с Леей во дворе стояла. Золотце моё, я же тебе как родная. Сердце разрывается, когда вижу, как ты сама себе роешь яму.

Сильвия не подняла глаз от вязания, но её спину выпрямила невидимая тень.

– Эта дружба погубит тебя, – продолжала Ханка, и её голос стал твёрже. – Ты же не хочешь, чтобы из-за твоего упрямства твоих братьев вышибли из школы? Чтобы твоего отца лишили работы?

– Я не делаю ничего плохого, – тихо, но чётко сказала Сильвия, поднимая на неё взгляд. – И Лея не делает.

– Плохо – это быть заметным! – вспыхнула Ханка, её притворное спокойствие испарилось. – Иногда настоящая забота – это быть жёсткой. Оторвать занозу, пока не пошло заражение! – Она схватила свою корзинку, и мотки шерсти посыпались на пол. – Я пытаюсь тебя уберечь! Оставь её, ради всех нас. Это просто дружба, она пройдёт, а семья навсегда.

С этими словами она вышла, хлопнув дверью. Сильвия неподвижно сидела, сжимая в руке крючок, и смотрела в окно, за которым обычный вечер стал враждебным.

– Она действительно верит, что спасает нас? – тихо спросила дочь. В её голосе я услышала взрослое понимание.

Я подошла и обняла её. Ханка не врала. Она принесла в наш дом заразный страх и выдала его за высшую мудрость. Это было расставание, медленное и мучительное, где одна сторона разрывает связи, убеждая себя, что это акт милосердия.

Если злоба чужих была броней, то это «благое» предательство било в самое сердце.

Глава 33. Прощание с Леей

Слова Янека, его циничное предложение, висели молчаливым укором встраиваясь в треск поленьев в печи и скрип половиц. Бронислав не пил. Вместо этого он с жестокой, методичной яростью обрушился на хозяйство, рубил дрова до седьмого пота, с силой вгонял скобы в забор, будто в тело невидимого врага. Он пытался выжечь трудом ту гнетущую правду, что принёс с собой его бывший друг.

Тишину разорвал грубый рокот мотора, несвойственный нашей улице.

Мы с Брониславом оказались у окна, раздвинув край занавески ровно настолько, чтобы видеть, оставаясь невидимыми.

У дома Гольдбергов стоял тёмный, закрытый грузовик. Двое мужчин в форме выводили под руки Хаима. Из двери вышла пани Ирена. Она не плакала, шла с гордо поднятой головой.

И тут появилась Лея.

Её вытолкнул на крыльцо третий солдат. Она споткнулась о порог. На ней было лёгкое платье, в котором всего неделю назад сидела с Сильвией за столом. Её знаменитая  коса растрепалась.

В тот же миг в нашем окне возникло бледное, испуганное лицо дочери.

Лея подняла голову, увидела её. На секунду время остановилось.

Она смотрела на пустое крыльцо напротив, а видела, как они совсем маленькие, рисуют на нём мелом забавных котиков. Лея смеялась, потому что у Сильвии котик получался кривым, и брала у неё из руки мел – Дай, я помогу. Теперь помочь было некому.

И тут она, не раздумывая, рванула к двери и выбежала на крыльцо. Они стояли друг напротив друга через узкую, внезапно ставшую бездонной, улочку.