Читать книгу Бывшие - Мирослава Верескова - Страница 1

Семь часов за рулем по заснеженной трассе должны были стать искупительной жертвой. Платой за неделю чистого, незамутненного блаженства. За воздух, который можно пить, как ледяной джин, за скрип снега под ботинками, похожий на звук ломающегося сахара, и за тишину. Оглушительную, благословенную тишину без телефонных звонков, дедлайнов и мужчин с завышенным эго и заниженной ответственностью. Особенно одного конкретного мужчины.

Моя «Мазда» послушно проползла последние метры по узкой, расчищенной колее и уткнулась в пушистый сугроб у крыльца двухэтажного коттеджa из потемневшего от времени бруса. Он выглядел именно так, как на картинке в буклете: уютный, немного сказочный, с резными ставнями и дымом, лениво поднимающимся из каменной трубы. Воплощение хюгге. Островок спокойствия, который я заслужила. Я заглушила мотор, и наступила та самая тишина. Настоящая. Я откинулась на сиденье, закрыв глаза. Все. Я сделала это. Впереди семь дней без Максима Соколовского. Неделя, чтобы выветрить из памяти его запах, его хриплый смех, ощущение его тяжелой ладони на моей пояснице…

Черт.

Даже здесь, в сердце заснеженного нигде, он умудрился просочиться в мои мысли. Я зло стукнула по рулю. Нет. Стоп. Правило номер один этой поездки: не думать о Соколовском. Правило номер два: если правило номер один нарушено, немедленно переключиться на что-то другое. Например, на то, как сейчас Катька с воплем «Лера приехала!» выскочит на крыльцо, как Стас, ее муж, лениво пойдет следом, чтобы помочь с вещами, и как мы втроем завалимся в гостиную, где уже наверняка горит камин и пахнет глинтвейном. А может, и вчетвером – они обещали позвать еще одного своего друга, какого-то программиста-отшельника, который гарантированно не будет моим личным сортом героина.

Я вылезла из машины, и морозный воздух тут же вцепился в щеки ледяными иголками. Вдохнув полной грудью, я почувствовала, как легкие наполняются запахом хвои и чистоты. Снег хрустел под ногами, пока я шла к двери, предвкушая тепло и объятия друзей. Улыбка сама собой растягивала замерзшие губы. Это будет лучшая неделя в году. Я была в этом абсолютно уверена.

Я постучала, и дверь почти сразу распахнулась. На пороге, как я и ожидала, стояла Катька – рыжая, веснушчатая, в дурацком свитере с оленями и с виноватой улыбкой на лице. Слишком виноватой.

– Лерка! Приехала! – ее голос был на октаву выше обычного, слишком восторженный, чтобы быть искренним. Мой внутренний радар тревоги пискнул один раз.

– А то! – я шагнула внутрь, впуская за собой облако морозного пара. – Думала, уже не доеду, там метель начинается.

Тепло окутало меня, как мягкий плед. Из глубины дома доносился треск поленьев в камине, пахло корицей, апельсинами и чем-то еще. Чем-то до боли знакомым, от чего низ живота свело неприятной, тянущей судорогой. Мой радар пискнул второй раз, уже громче.

– Ты проходи, раздевайся, – щебетала Катя, суетливо забирая у меня куртку. – Стас как раз глинтвейн доваривает. Мы тебя так ждали!

В гостиной, залитой теплым светом торшера, у камина стоял Стас. Он помешивал что-то в большом ковше, но, увидев меня, не улыбнулся своей обычной широкой улыбкой, а лишь как-то криво дернул уголком рта.

– Привет, Верескова. Дорога как?

– Привет. Скользкая, – я сбросила ботинки и прошла в комнату, протягивая замерзшие руки к огню.

Гостиная была меньше, чем казалась на фотографиях. Уютная, да, но тесная. Один большой диван, пара пуфиков и… одно массивное кожаное кресло, самое козырное место, прямо у огня. И это место было занято.

Спиной ко мне сидел мужчина. Широкие плечи, обтянутые темным кашемировым свитером. Коротко стриженый темный затылок. В одной руке – стакан с чем-то янтарным. Он лениво покачивал его, и кубики льда тихонько звенели, ударяясь о стекло. Этот звук я знала слишком хорошо.

Радар тревоги в моей голове уже не пищал. Он выл сиреной, как при ядерной тревоге.

«Нет, – пронеслось в голове. – Нет, нет, нет, только не это. Это не может быть он. Катя бы не посмела. Стас бы не позволил».

Я сглотнула вставший в горле ком.

– Кать, а это… тот самый ваш друг-программист? – спросила я, стараясь, чтобы голос не дрожал.

Катя закусила губу и бросила на мужа взгляд, полный отчаяния. Стас демонстративно уставился в свой ковш с глинтвейном, словно от этого зависела судьба мира.

И тут мужчина в кресле медленно, как хищник, почуявший жертву, повернул голову.

Время застыло, а потом рассыпалось на миллионы острых осколков. Голубые, насмешливые, невозможные глаза. Чуть изогнутая ухмылка, которую мне хотелось стереть с его лица чем-нибудь тяжелым. Идеально очерченная линия челюсти, покрытая легкой, колючей щетиной, которую я, к своему стыду, слишком хорошо помнила наощупь.

Максим Соколовский.

Мой бывший. Мой личный апокалипсис в дизайнерских джинсах. Моя самая большая ошибка и самое грязное искушение.

– Не совсем программист, – его голос, низкий, с легкой хрипотцой, ударил по моим нервам, как разряд тока. – Но тоже люблю поиграть с джойстиком. Привет, Верескова.

Воздух в комнате загустел. Мне показалось, что я слышу, как потрескивает статическое электричество между нами. Все тепло от камина испарилось, сменившись ледяной яростью. Я развернулась к Кате, испепеляя ее взглядом.

– Ты. Мне. Обещала.

– Лер, ну так вышло! – запричитала она, заламывая руки. – У нас бронь на второй коттедж слетела, а Макс уже приехал, и на улице буран, ну не выгонять же его! Мы думали, вы взрослые люди…

– Взрослые люди не устраивают бывшим сюрпризы в стиле Стивена Кинга! – прошипела я.

Макс тем временем с ленивой грацией поднялся из кресла. Он был выше, чем я помнила. Или просто в этой крошечной гостиной он казался гигантом. Он сделал шаг ко мне, и я инстинктивно отступила назад, уперевшись в стену. Комната стала еще меньше. Он остановился в метре от меня, но я все равно чувствовала его запах – терпкий, дорогой парфюм, смешанный с запахом виски и чего-то еще, неуловимо его, от чего у меня предательски задрожали колени.

– Соскучилась, Верескова? – его ухмылка стала шире. Он знал. Знал, что все еще действует на меня. И бессовестно этим пользовался.

– Скорее по сибирской язве, – выплюнула я. – Что ты здесь делаешь, Соколовский? Решил своим присутствием испортить не только мою жизнь, но и мой отпуск?

– Я украшаю пейзаж, – он обвел комнату взглядом и снова остановился на мне. Его глаза скользнули по моему лицу, задержались на губах, спустились ниже, к ключицам, выглядывающим из-под ворота свитера. Этот взгляд был почти осязаемым. Горячим. Раздевающим. Я почувствовала, как соски под слоем шерсти и хлопка затвердели и начали тереться о ткань. Проклятая физиология. Тело помнило его, даже когда мозг хотел забыть.

– По-моему, ты его загрязняешь, – я скрестила руки на груди, пытаясь скрыть непроизвольную реакцию. – Надеюсь, твое пребывание здесь будет крайне недолгим. Завтра утром, как только дорогу расчистят…

– О, боюсь тебя разочаровать, – он снова улыбнулся, и эта улыбка обещала мне семь кругов ада. – Синоптики обещают снегопад на три дня. Мы тут застряли, детка. Вместе.

Слово «вместе» прозвучало как приговор.

Стас, решив, что пора спасать ситуацию, кашлянул и разлил глинтвейн по кружкам.

– Так, ребята, давайте выпьем! За отпуск!

Он протянул мне кружку. Я взяла ее, сделала большой глоток. Горячий, пряный напиток обжег горло, но немного привел в чувство. Война войной, а бесплатный алкоголь по расписанию.

– Я заберу свои вещи, – бросила я, направляясь к выходу. – Куда мне их нести? Надеюсь, моя комната на другом конце этого сарая, желательно с отдельным входом и звукоизоляцией.

– Комнаты наверху, – ответила Катя, все еще выглядя как побитая собака. – Твоя слева.

Я молча вышла в прихожую. Схватив свой чемодан и рюкзак, я потащила их по узкой скрипучей лестнице на второй этаж. Комната оказалась крошечной каморкой под самой крышей, где едва помещалась кровать и тумбочка. Но вид из окна на заснеженный лес был потрясающим. И главное – здесь не было его.

Я бросила вещи на пол и прислонилась лбом к холодному стеклу. Внутри все кипело. Ярость, обида на друзей, и это… это отвратительное, липкое возбуждение, которое я отказывалась признавать. Я видела в отражении свои раскрасневшиеся щеки и слишком блестящие глаза. Неделя. Неделя в одном доме с человеком, который разбил мое сердце, а потом еще и станцевал на осколках. Выжить бы.

Немного успокоившись, я переоделась в удобные легинсы и объемный свитер и спустилась вниз. Мне нужно было отвоевать хоть какую-то территорию. Показать, что я не собираюсь прятаться в своей конуре всю неделю.

В гостиной Макс снова занял свое кресло-трон. Он сидел, вытянув длинные ноги к огню, и лениво листал что-то в телефоне. Катя и Стас исчезли, видимо, решив, что тактическое отступление – лучшая стратегия. Мы остались одни. Идеально.

Я подошла к камину, демонстративно грея руки.

– Подвинься.

Он оторвал взгляд от телефона, и в его глазах блеснули веселые черти.

– Что, прости?

– Я сказала, подвинься. Я семь часов провела за рулем и заслужила самое удобное место в доме.

– Сочувствую твоей тяжелой доле, – он не сдвинулся ни на миллиметр. – Но кресло, как и все лучшее в этом мире, уже занято мной.

– Твоя самоуверенность когда-нибудь станет причиной твоей гибели, Соколовский.

– А твоя язвительность – причиной, по которой я обожаю тебя бесить, Верескова.

Он произнес это так просто, так обыденно, словно мы не расставались год назад со скандалом, который слышал, кажется, весь район. Словно не было всех тех гадостей, что мы наговорили друг другу.

Кровь прилила к лицу.

– Я не собираюсь с тобой пререкаться. Просто освободи кресло.

– Или что? – он отложил телефон и посмотрел на меня в упор. Прямо, изучающе, без тени улыбки. И от этого взгляда стало еще жарче, чем от камина. – Царапаться будешь? Мне нравится, когда ты царапаешься.

Воспоминание, непрошеное и яркое, вспыхнуло в голове: мои ногти, впивающиеся в его спину, его сдавленный стон мне в шею. Я мотнула головой, отгоняя наваждение.

– В своих влажных фантазиях, – отрезала я.

Я обошла кресло и остановилась позади него. План созрел мгновенно. Дерзкий, глупый и единственно верный в этой ситуации.

– Я считаю до трех. Если ты не встанешь, я сяду на тебя.

Он хмыкнул, откидывая голову на спинку кресла и глядя на меня снизу вверх. Его кадык дернулся.

– Разве это наказание? Звучит как приглашение.

– Раз.

Я положила руки на спинку кресла. Кожа была теплой. Под пальцами я чувствовала напряжение его плеч.

– Два.

Он не двигался. Только глаза потемнели, стали почти черными в полумраке комнаты.

– Верескова, ты же не…

– Три.

Не дав ему договорить, я решительно опустилась ему на колени. Спиной к нему, лицом к камину. Это было максимально неловко. Его тело было твердым, как камень. Сквозь тонкую ткань легинсов я чувствовала каждое напряжение его мышц. Его бедра подо мной были стальными. И еще я почувствовала… кое-что еще. То, как его член, даже в расслабленном состоянии, уперся мне в ягодицу.

Секунду мы оба сидели не двигаясь, ошарашенные моей наглостью. Воздух звенел. Я слышала его сбившееся дыхание у своего затылка. Его руки замерли на подлокотниках.

– Удобно? – прохрипел он мне прямо в ухо.

От его горячего дыхания по шее пробежали мурашки. Я сжалась, стараясь не выдать своей реакции.

– Не очень. От тебя слишком много жара, – соврала я. На самом деле, жар был единственным, что мне сейчас нравилось.

– Могу поддать еще, – его голос стал ниже, интимнее. Одна его рука сорвалась с подлокотника и легла мне на бедро. Просто легла. Но от этого простого прикосновения мое тело вспыхнуло. Пальцы у него были длинные, сильные. Я помнила эти пальцы. Я ненавидела то, что я их помнила.

– Убери свою лапу, – прошипела я, пытаясь сбросить его руку.

– А то что? – он не убрал. Наоборот, его пальцы чуть сжались, очерчивая изгиб моего бедра. – Снова будешь царапаться?

Пульс застучал в висках, в горле, где-то внизу живота. Это было безумие. Полное, тотальное безумие. Мы были как два химических элемента, которые при соприкосновении неминуемо взрываются.

– Я просто хотела посидеть в кресле, – мой голос прозвучал жалко и неубедительно даже для меня самой.

– Ты сидишь в кресле, – его вторая рука легла мне на талию, притягивая еще плотнее к себе. Теперь я чувствовала его всем телом. И я чувствовала, как он начинает напрягаться. Твердеть. Упираться в меня уже совсем недвусмысленно. – И на мне. Получила даже больше, чем хотела. Всегда была такой жадной, Лера.

Он назвал меня по имени. Не Верескова. Лера. И от этого простого имени, произнесенного его хриплым шепотом, у меня подогнулись ноги. Даже в сидячем положении.

Я должна была вскочить. Влепить ему пощечину. Убежать. Что угодно. Но я не могла. Тело превратилось в кисель. Память тела – страшная вещь. Она не подчиняется разуму. Она помнит изгибы, запахи, стоны. И сейчас она кричала, что находится именно там, где должна быть.

Его нос уткнулся в мои волосы у шеи. Я почувствовала, как он глубоко вдыхает.

– Пахнешь снегом, – прошептал он. – И собой. Я скучал по этому запаху.

Все. Это была последняя капля. Предел.

Я резко дернулась, вырываясь из его хватки, и вскочила на ноги. Лицо горело. Дыхание было сбитым, как после марафона.

– Даже не смей, – выдохнула я, отступая на безопасное расстояние. – Не смей этого делать, Соколовский. Той Леры больше нет. Ты сам ее уничтожил.

Он медленно поднялся. Теперь мы стояли друг напротив друга, и камин освещал наши лица, бросая на стены дрожащие тени. В его глазах больше не было насмешки. Только что-то темное, голодное.

– Может, и уничтожил, – сказал он тихо. – Но тело, Лера… тело помнит все.

Он сделал шаг ко мне. Я сделала шаг назад, упираясь спиной в книжный шкаф. Тупик.

– Война, значит, война, – проговорила я, поднимая подбородок. – Но знай, в этот раз я не сдамся. Ни в битве за кресло, ни в чем-либо еще.

– Я и не сомневался, – он усмехнулся, но как-то по-другому. Без злорадства. – Так будет даже интереснее.

Он развернулся и ушел на кухню, оставив меня одну в звенящей тишине гостиной. Я стояла, прижавшись спиной к прохладным книгам, и пыталась унять дрожь во всем теле.

Да, это была война. Но я боялась, что уже проиграла первый бой. И не за кресло. А за свое собственное сердце, которое, вопреки всему, забилось в груди так сильно, словно хотело вырваться и побежать за ним.