Читать книгу Тринадцатый шаг - Мо Янь - Страница 11

Глубокая ночь, половина одиннадцатого, шумный городок начинает затихать, отчетливо доносятся механические звуки с отдаленных стройплощадок, ты нам поясняешь, что Дацю и Сяоцю храпят у себя в норе, а учитель физики под настольной лампой наспех проверяет экзаменационные работы. Работать же все равно надо, и усердно, даже если достойной работу педагога не признают. Ты говоришь, что он чувствует приступ зуда в шее, поворачивает голову и видит, что косметолог уже сорвала с себя бюстгальтер. Ты спокойным тоном заявляешь нам, что косметолог твердыми сосками трет шею склонившемуся над работой учителю физики! Столь небывалая ласка бросает все его тело в студеный мороз, а глаза – в жгучее пламя; плохо прожеванные свиные кишки клокочут в животе. Ты особо подчеркиваешь: у косметолога два пунцовых соска, таких выдающихся сосков ни у кого в округе не сыщешь. Когда речь заходит о сосках, мы замечаем, что глаза твои в затемненной железной клетке, словно два скитающихся светлячка, вспыхивают зелеными огоньками от свежего запаха гипса, заляпавшего твои кромешно-темные щеки, бросает в слезы. В руках рабочих гипс обращается в мелки, а в животе у тебя мелки вновь обращаются в гипс. Ты говоришь:

От вида тех зеленых усиков, которые с течением возраста разрастаются все более густо, повышается его бдительность, и хотя заполняющий рот привкус свиных кишок напоминает ему, что не стоит забывать о ее достоинствах, он заявляет:

– Грубая ты, прекрати меня домогаться!

Лицо косметолога заливается краской, и она возмущенно откликается:

– А на кой я тогда за тебя вышла? У меня есть потребности!

Ты бесстрастно пересказываешь:

Гулкий удар по макушке учителя физики – Думаю, что он еще пожалеет о промахе – Он вытягивает руку и прикрывает ей рот, однако она тут же впивается ему в запястье.

Затем они отправляются в кровать. Он, с трудом сдерживая омерзение, целует ее в губы, специфические запахи похоронного бюро просачиваются в самые глубинные пласты его сознания. Он осознает собственную мнительность: косметолог как-то прямо у него на глазах намылила высокосортным мылом все частички тела, не пропустив ни один волосок, и все равно он чуял тот резкий аромат, который никакими словами не опишешь. И каждый раз от этого он становился никчемным мужчиной.

Слезы в глазах косметолога вызывают у него угрызения совести, сумеречный свет лампы озаряет тело, которое, вопреки наступлению средних лет, все еще блестит глянцем за счет мягких золотистых волосков на коже. Он с трудом выговаривает:

– Матушка моих Цюев, дело не в том, что мне не хочется, просто запах перебивает все чувства…

Косметолог взвивается карпом и бормочет невнятно:

– Нет у меня никакого запаха… Нету… Милый… Знаю… Ты от работы сам не свой… Питаемся мы так себе… Говоришь, что попахивает, а в прежние годы что ли не было запаха? Или ты боишься, что это навредит революционной работе?

Ты даешь нам возможность разглядеть все подробности:

Ее увесистые груди пневматическими молотами колотят его по ребрам, дрожь от них ощущается даже в сердечной мышце. Затем он снова чувствует, как ее соски окурками прожигают ему кожу, и выгибается, пытаясь сесть. Снова его придавливает сверху грудью Ли Юйчань. Скрипит под телами сложенная из бамбуковых жердей постель. Ты говоришь, что он, превозмогая наступление Ли Юйчань, вдруг замечает выглядывающие из проема в стене две головки. Ощутив прилив сил, он бросает навзничь уже было получившую желаемое Ли Юйчань. Та в гневе поднимается с пола, хватает кстати подвернувшийся веник, поднимает его высоко над головой и целится им прямо в черепушку учителя физики. Однако ее руки замирают в воздухе: она тоже заприметила две высовывающиеся из бреши в стене головки. Те обмениваются усмешками и в один голос объявляют:

– Какая смешная парочка.

Она кидается веником в них, и обе головки молниеносно пропадают.

Она тяжело дышит с распахнутым ртом, видно, что злится и размышляет, и наконец тигрицей набрасывается на учителя физики.

– Мать моих детей, пожалей меня! – От того, как податливая плоть женщины шлепается о его тело, он сердится, но привычно подавляет вспышку гнева, ведь даже когда понимаешь, что не рад, надо все равно по-доброму просить пощады.

Ли Юйчань садится и, надув губки, начинает одной рукой с глубоким сожалением поглаживать усохшее до кожи и костей тело Чжан Чицю.

– Учитель Фан такой же худой, как ты, – замечает она.

– А ты откуда знаешь? – настороженно спрашивает он.

– Он же сейчас валяется у меня на столе…

Ты говоришь, что он досадливо произносит:

– Хороший человек умер…

В отдаленной деревне не ко времени заливается криком петух.

– Очумелая птица тоже с ума сошла! – Она обращает взор на кровать, не зная, что сказать.

Чжан Чицю, свободно выдыхая, хлопает жену по животу.

– Спи, а я закончу проверку работ.

Ли Юйчань отворачивается. Ты говоришь, что он прыгает на стул.

Когда петух снова дает о себе знать, ночь уже совсем тихая, слышно, как за стенкой тихо всхлипывает вдова учителя Фана.

Ли Юйчань сидит на краю кровати, свесив обе ноги вниз так, что кончики пальцев соприкасаются с полом.

Чжан Чицю зевает и боязливо трепет ее по плечу:

– Спи, мать моих детей.

– Иди ты в жопу со своим «спи»! – выкрикивает она, и снова – ни звука, ни вдоха.

После того как женщина крепко засыпает, у нее изо рта начинает веять навязчивым травяным запахом, который бывает во рту у коров и овец. В сочетании с ароматом похоронного бюро это уже не совсем нестерпимо, но в то же время и нельзя сказать, что терпимо, зависшие между выносимостью и невыносимостью пары изо рта Ли Юйчань оседают на лице учителя физики с выступающими скулами.

– Сон мне приснился… Видела в нем учителя Фана… – Изо рта у нее вязкой нитью свисает слюна, а зеленые усики выглядят в высшей степени очаровательно. – Он поднялся со стола, совсем нагой, как ощипанный петух… И сказал мне: «Сестрица Чжан, не хочу я умирать, беспокоюсь за жену и детей… Сердце у меня все еще трепыхается…»

Говорит это все Ли Юйчань и начинает плакать, да к тому же так горько, что у Чжан Чицю даже зарождается некоторая ревность, вот он и говорит:

– Не у тебя муж умер, что ж ты рыдаешь?

– Вот если бы мой умер, то я не плакала бы, – выговаривает она, смотря на него в упор, – ни одной слезинки не проронила бы!

– Почему даже ни одной? – удивленно спрашивает он.

– А к чему хоть одну слезинку ронять? – с не меньшим удивлением возвращает она ему вопрос.

Вслед за этим наступает мертвецкая тишина, будто лишенный веса, переливающийся зеленью прозрачный жучок танцует в воздухе между ними, связывая мысли двух людей, усиливая враждебность во взоре обоих и заодно выстраивая связь между ним, ей и тобой, а равно между тобой и нами. Женщина сходит с ума от того, что мужчина не может удовлетворить ее плотское желание, – от изумительного откровения сердце учителя физики гудит, подобно бронзовому колоколу. Разумеется, говорит он, для вас это никакое не «изумительное откровение», вы же все молоды, обретаете в любви жизнь, а в совокуплении – смерть.

В этот миг слышится стук в дверь, говоришь ты вроде бы ровным голосом, но крепко ухватываются за перекладину все десять пальцев на твоих руках – прямо-таки когти филина. С того самого момента, когда Фан Фугуй умер за кафедрой, во мне зародилось неистребимое желание жрать мелки, в экстаз я прихожу от запаха мелков, все говорят, что у меня случился психоз, пускай говорят, что угодно, а я хочу мелки жрать. Я всего-то кушаю мелки. Рассказываешь ты со слезами на глазах о своих ощущениях, ты даже пробуждаешь наши собственные, давно позабытые чувства к мелкам: прежде, когда мы набирали в руку разноцветных мелков, у нас тоже начиналось обильное слюноотделение, а желудок принимался оглушительно бур-бурлить. А отсюда вот какой вопрос: эти мелки выданы на пропитание тебе или это угощение для нас?