Читать книгу Дитя пыли - Нгуен Фан Кюэ Май - Страница 4

Деревня Фуми, провинция Киензянг,

март 1969 года

Чанг высоко подняла деревянную ручку и изо всех сил ударила мотыгой в землю. Раздался стук, откололся большой комок почвы, а правую ладонь пронзила острая боль. Должно быть, мозоли лопнули. Чанг стиснула зубы.

Чуть поодаль ее семнадцатилетняя сестра Кюинь, низко наклонившись, полола сорняки. Ее лицо пряталось под конусом шляпы нон ла. Она была на год младше Чанг и тоже не смогла сдать вступительный экзамен в старшую школу, а значит, диплома ей не видать. Чанг была уверена, что сестренка справится с заданиями, однако каждому известно, что в старшую школу переходит всего треть учеников.

Чанг мечтала о ветерке, но жара льнула к ней, точно вторая кожа. Плечи болели. Четыре урожая риса назад, когда девочка только начала целый день трудиться на семейных полях, она думала, что постоянная боль в теле – признак какой‐то страшной болезни, может даже рака. Но когда она поделилась опасениями с Хиеу – мальчиком, который ей очень нравился, – тот засмеялся и возразил, что, будь у них буйвол, чтобы пахать, их тела так не страдали бы.

Хиеу знал, о чем говорит, поскольку тоже выращивал рис.

Чанг с младшей сестрой работали с рассвета, но сорняки, которые нужно было выпалывать, по-прежнему красовались на большей половине поля. А после прополки все тут нужно будет не раз и не два залить водой, пока почва не станет рыхлой и не напитается воздухом, готовая принять в себя рисовые зернышки.

Когда ставшая совсем коротенькой собственная тень сказала Чанг, что время близится к полудню, девушка взяла высушенную тыкву-горлянку и плеснула из нее воды себе в рот, а потом дала немного сестре.

– Еще столько! – вздохнула Чанг.

– Справимся. – Кюинь вытерла пот с длинной загорелой шеи. – Có công mài sắt có ngày nên kim.

Чанг кивнула. В поговорке, которую процитировала сестра, содержалась истинная мудрость: «Упорство превращает железный прут в иголку».

Кюинь прищурилась от солнечного света.

– Сегодня ночью мне снова приснилось, что на нас напали вертолеты. Прямо здесь! – Она окинула взглядом поле, которое тянулось до самой их деревни. Вокруг почти никого не было, лишь несколько крестьян низко пригнулись к самой земле. В воздух взмыла стая аистов, их белые трепещущие крылья напоминали траурные головные повязки.

– Ты помнишь самое главное? Если они заявятся, стой спокойно. Не беги. – Чанг смотрела, как сестра пьет, и молила Будду о защите. Несколько дней назад американские солдаты гоняли нескольких якобы вьетконговцев по полям соседней деревни. Ходили слухи, будто трех крестьян застрелили с вертолетов.

– Ха, если поблизости что‐то начнется, спорим, ты первая так перепугаешься, что намочишь штанишки, ти хай. – Кюинь допила воду и подобрала свою мотыгу. Она назвала Чанг «сестра номер два», хотя та была старшим ребенком в семье. Люди в их местах верили, что злые духи часто охотятся за старшими детьми, поэтому возникла традиция звать первенцев вторыми.

Сама Чанг не знала, как поведет себя, если военные начнут штурмовать их поле, но после встреч с вертолетами ей удалось выжить. Некоторые из них пролетали так низко, что, казалось, ветер от их пропеллеров вот-вот подхватит ее и унесет, как лист. Но девушка не смела даже пригнуться, а лишь стояла столбом в окружении вихрящейся пыли, крепко зажмурившись, и мысленно бормотала молитвы. Родители преподали ей немало уроков выживания, один из которых касался вертолетов: с них стреляют по каждому, кто бежит. Стреляют и убивают.

– Будда за нами присмотрит. А жить или умереть, решают Небеса, – сказала Чанг младшей сестре и отошла на край поля. Трава защекотала ступни, прогоняя тревоги, от которых было тяжело на душе. Прыгнул и пропал в зарослях мимозы кузнечик, и листва растения мгновенно свернулась, так что на виду остались только пурпурные цветы, похожие на нежные пушистые помпончики. Интересно, подумалось Чанг, а не был ли крестьянином тот человек, который первым дал мимозе ее вьетнамское название cây mắc cỡ, что значит «чувствительное растение».

Кюинь вытерла ноги о траву. Щеки у нее порозовели, из конского хвоста выбились, обрамляя овальное личико, несколько прядок. Чанг почувствовала укол зависти. Как сестра ухитряется всегда выглядеть такой хорошенькой? У нее столько поклонников!

– Все‐таки нужно, чтобы ма готовила больше риса. Я не могу работать, когда настолько голодна. – Кюинь сунула ногу в пластмассовую сандалию.

В животе у Чанг забурчало. Вчера вечером мама съела половину своей обычной порции и заявила, что сыта. А Кюинь скребла и скребла ложкой горшочек из-под риса, хотя там уже ничего не осталось. А позднее, выйдя к колодцу помыть посуду, Чанг увидела, как мать стоит во дворе без единого движения, словно небеса заставили ее врасти в землю, и смотрит на их бывший кирпичный дом. Дом, которого они лишились.

Наконец Чанг и Кюинь ушли с поля. Вдоль деревенской дороги стояли в тени деревьев окутанные тишиной хижины с соломенными крышами. Несколько крестьян несли корзины, ускоряя шаги из-за полуденной жары. Мимо прошла группа солдат из армии Республики Вьетнам, АРВ, и Чанг порадовалась, увидев их винтовки. Меньше чем в двадцати километрах отсюда партизаны-вьетконговцы установили частичный контроль над несколькими деревнями.

В школе ей объяснили, что причиной войны стало нападение Хо Ши Мина и коммунистов, но Чанг знала, что семена конфликта были посеяны за много лет до этого, когда Вьетнам оккупировала Франция. Именно Хо Ши Мин нанес поражение французам, и теперь его правительство контролировало север страны. На юге, где жила семья Чанг, всем распоряжалось правительство Республики Вьетнам и его армия, АРВ, а еще американские войска, которые, по идее, должны были помогать мирным жителям, защищая их. Но вьетконговцы – коммунисты с севера, пробиравшиеся на юг, и поддерживающие Хо Ши Мина южане – скрывались повсюду. Это могли быть и мужчины в черной одежде, прячущие оружие, и невинного вида девушки с гранатами под рубашкой.

Чанг не понимала, зачем людям воевать, но, похоже, противостояние становилось все ожесточеннее. Поддерживающие правительство Южного Вьетнама американцы бомбили Север, и месть не заставила себя ждать. От этих мыслей мотыга на плече девушки словно потяжелела.

Она шла за Кюинь, не сводя глаз с длинных волос сестры, тех самых волос, которые они когда‐то заплетали в толстые косы, сидя в тени бананов и ожидая возвращения отца.

* * *

Четыре года назад, когда отца призвали в АРВ, он принес домой два банановых саженца для их сада.

– Вернусь в тот день, когда они принесут плоды. – Он зачерпнул воды плошкой из кокосовой скорлупы и полил землю.

Чанг вцепилась в сильную, мускулистую руку отца.

– Пожалуйста, ба… не уезжай.

– Он должен ехать, ты же знаешь, – оттолкнула сестру Кюинь. – Не смей плакать, иначе твои слезы принесут ему несчастье.

Отец бросил плошку и обнял обеих дочек.

– Я буду сражаться бок о бок с самыми подготовленными солдатами в мире. Только вообразите, их прислали из самой Америки! У них лучшее оружие, и они меня защитят. Так что не волнуйтесь.

В следующие месяцы Чанг умоляла бананы расти быстрее. Подкармливала их компостом из буйволового навоза, который мать приготовила для рисовых плантаций. Они с Кюинь прыгали от радости и хлопали в ладоши, когда один из бананов зацвел. Вскоре после этого цветки появились и на втором растении. Затем цветущие кисти стали огромными и свисали вниз, как красные фонарики, которыми украшают деревню к празднику Середины осени. Каждый день после школы сестры усаживались под бананами и смотрели на калитку. Чтобы скоротать время, они заплетали друг дружке косы. Потом на месте старых банановых растений появились новые. Однажды дождливым днем Чанг вернулась из школы и увидела мать, сидящую рядом с мужчиной странного вида. Его изможденное лицо наполовину скрывала жесткая борода, глаза смотрели устало и отрешенно. Когда мужчина прошептал ее имя, Чанг выронила бамбуковую корзинку, и белые цветки сесбании, которые она собрала для супа, рассыпались по полу.

Физически отец не пострадал, но он больше не смеялся. И не рассказывал о том, что повидал и чем занимался. Позднее Чанг узнала, что его демобилизовали из-за психического расстройства.

* * *

– Как думаешь, дождь будет? Очень уж жарко, – обратилась Чанг к идущей впереди Кюинь.

Та переложила мотыгу на другое плечо и подняла взгляд.

– Смотри-ка, это же Хан?

Чанг прищурилась. С противоположной стороны им навстречу, пригнувшись, изо всех сил крутил педали велорикша, а в его тележке сидели Хан и ее мать. Хан была лучшей подругой Чанг. Год назад она уехала из деревни в Сайгон, потому что дядя нашел ей работу в американской компании. С тех пор подруга прислала родичам столько денег, что ее мать смогла выстроить кирпичный дом.

– Прячься! – Чанг потянула сестру за руку, оглядываясь в поисках какого‐нибудь куста. Хан стала теперь богатой девушкой, незачем ей видеть их в потрепанной крестьянской одежде с грязными мотыгами на плечах.

Кюинь вырвалась.

– Ти Хан, сестричка Хан! – крикнула она, повернувшись к велорикше. – Когда ты вернулась?

Велосипед заскрипел, рикша остановился. Хан выглядела роскошно в черных шелковых брючках и блузке в цветочек.

– О, привет… с работы идете?

Чанг кивнула, мечтая провалиться сквозь землю.

– Chào cô, – поздоровалась Кюинь с матерью Хан, которая улыбнулась девушкам.

– Поезжай домой, ма. – Хан выпрыгнула из тележки.

– Не забудь, к обеду бабушка придет! – крикнула ей мать, когда рикша тронулся с места.

– Хорошо выглядишь, сестра… Так поправилась. – Кюинь осмотрела подругу с ног до головы.

– Ой, нет ничего хорошего в том, чтобы толстеть, – похлопала себя по животу та.

– Почему? – поразилась Кюинь.

– В Сайгоне модно быть худенькой, – засмеялась Хан.

Чанг покачала головой. Как такое возможно? Толстый значит богатый. Худыми бывают только бедняки.

Кюинь, Хан и Чанг направились к клубничному дереву, возвышавшемуся над деревенской улицей. Его ветви тянулись к ним, как распростертые крылья наседки, защищающей своих цыплят. В зеленой кроне прятались сотни мелких плодов, некоторые уже поспели и алели крошечными звездочками. Чанг знала, что в каждом из них скрывается ароматная сладкая мякоть. Хотелось подвернуть штанины, уцепиться за ветку и карабкаться все выше, пока не удастся до них дотянуться.

Хан встала на цыпочки, потом подпрыгнула, однако смогла сорвать лишь розовую, недозрелую ягодку и забросила ее в рот.

– Ну… как живете?

Сестры побросали мотыги. Кюинь забралась на низкую ветку и сидела, болтая ногами.

– По-всякому. – Чанг сняла нон ла и принялась обмахивать ею, как веером, себя и подругу. Эту коническую шляпу, сплетенную из пальмовых листьев и бамбука, подарила ей мать. Чанг красными нитками вышила внутри свое имя и вступительный стих «Поэмы о Киеу» Нгуена Зу: «Сотни лет, что живет белый свет, у судьбы и таланта согласия нет».

– Утром мне повстречалась парочка приятельниц… они сказали, что вчера у вас дома были какие‐то люди и стоял крик. Это правда? – спросила Хан.

Чанг закусила губу. Ну зачем ее приятельницам понадобилось сплетничать?

– Кредиторы, чтобы они в ад провалились, – объяснила Кюинь.

– Да, пусть катятся ко всем демонам! – выплюнула Чанг.

Выругаться оказалось приятно. Кредиторы повадились в их дом год назад, когда друг детства родителей сбежал невесть куда, не вернув долг. Испарился, прихватив не только все сбережения отца с матерью, но и сумму, равную сотне золотых таэлей, которую они взяли взаймы, чтобы зарабатывать на разнице в процентных ставках. Сперва кредиторы были вежливы, но со временем потеряли терпение. Неужели им непонятно, что родители – просто жертвы, не имеющие средств, чтобы возместить долг?

– Мама рассказывала о мошеннике, который вас одурачил, – вздохнула Хан. – Похоже, он втянул в якобы выгодное сотрудничество с банком кучу народу. Надеюсь, полиция скоро его поймает.

– Он уже больше года в бегах, и я не уверена, что полиция до сих пор его ищет. А кредиторы грозят отобрать у нас поле и дом, хоть они и немного стоят. – Кюинь сорвала ягоду и швырнула вперед с такой силой, что та перелетела через дорогу.

Чанг думала о долгих поездках, которые мать проделывала вместе с другими жертвами мошенничества в попытках найти бывшего друга. Вернувшись в последний раз, она изо всех сил ударилась головой о твердый, как камень, глиняный кувшин, где семья хранила воду, и заявила, что хотела бы покончить с собой из-за своей ошибки.

– Я знаю, как вы стараетесь найти работу, – понизила голос Хан, – но, может, вам поискать за пределами нашей провинции? – Она подождала, пока мимо пройдет несколько деревенских ребят. – Я вам это говорю, потому что мы подруги… Вы обе могли бы зарабатывать в Сайгоне.

– Но у тебя там дядя, а у нас – никого. – Чанг глазела на волосы Хан. Зачем она обрезала их так коротко? А кожа у нее стала такой светлой, что прямо светится. Как ей удалось этого добиться?

– Вам никто и не нужен, – улыбнулась Хан. – Достаточно только выглядеть… ну, понимаете, хорошо. Вы обе красивые. Уверена, у вас отлично получится.

– Но что именно нужно делать? – спросила младшая сестра.

– Пить сайгонский чай, – засмеялась Хан.

– Чай? – спрыгнула с ветки Кюинь.

– Ага. Сидеть в баре, пить сайгонский чай и зарабатывать хорошие деньги.

– А что такое бар? – удивилась Чанг.

– Ну, это такое место, где американским солдатам продают выпивку.

Чанг вздрогнула. Как Хан пришло в голову, что они станут распивать чаи вместе с этими иностранцами, чьи руки зачастую обагрены кровью? Кровь часто преследовала девушку в кошмарных снах.

Хан осмотрелась по сторонам. Вроде бы никого, но она все равно перешла на шепот:

– Клянетесь не говорить никому, даже призракам?

Сестры кивнули.

– Я работаю… не в американской компании, а в баре. Прихожу туда, пью сайгонский чай и получаю деньги.

Ладонь Чанг взлетела к губам.

– Но я думала, твой дядя…

– Нашел мне хорошую работу, так? А вот и нет! Я сделала ему несколько подарков, чтобы он сохранил мою тайну. Просто дальняя родственница тоже этим занимается, ну и мне посоветовала. – Хан подмигнула.

– А остальные родственники знают? – спросила Кюинь.

– Нет, конечно. Я только вам сказала, больше никому.

Чанг уставилась на Хан. Если деревенские узнают, чем та занимается, наверняка станут звать ее шлюхой. Здесь женщинам не позволялось выпивать с мужчинами, даже на вечеринках. И что подумает Хиеу, если Чанг станет чаевничать с американцами?

Прошлой ночью, при свете луны, он взял ее за руку. Тепло его ладони заставило девушку сбежать прочь.

– Послушайте, это не так плохо, как кажется на первый взгляд, – стала заверять Хан. – Мне не приходится работать под палящим солнцем, при этом в неделю я зарабатываю около пятнадцати тысяч донгов.

– С ума сойти! Мы с сестрой за весь сезон в прошлом году заработали всего в два раза больше, – задохнулась Кюинь.

– Знаю, – кивнула Хан. – Вы красивее меня, поэтому точно будете получать хорошие деньги.

– Вовсе мы не красивее! Да и не сможем мы это делать… ну, работать в таком месте, где выпивают. Сама понимаешь, – покачала головой Чанг. Мать учила их с Кюинь тому, что у хорошей вьетнамской женщины есть четыре добродетели: трудолюбие, красота, изысканная речь и безупречное поведение. Уж конечно, она ни за что не позволила бы дочерям пить с мужчинами.

– Ты что, плохо слышишь? – повернулась к сестре Кюинь. – Твоя подруга зарабатывает пятнадцать тысяч донгов в неделю. Представь, что у нас будет хотя бы половина. Тогда мы поможем ба и ма погасить долг.

Хан кивнула.

– С теми деньгами, которые я отсылаю домой, ма живется куда легче, и она может больше дать моим братьям и сестрам.

Чанг вспомнила, как мать Хан лишилась чувств на похоронах мужа. Он ушел, чтобы стать солдатом, а вернулся домой трупом. Но теперь подружкина мама выглядит просто отлично. Вот бы и Чанг так же хорошо позаботиться о маме! И о Кюинь.

– Понимаешь? А ведь это всего лишь сайгонский чай. – Кюинь потянула сестру за локоть, повернулась к Хан. – Ты ведь там чай пьешь, да?

– В основном чай… Поверь, ничего страшного с вами не случится.

– Что значит «в основном чай»? – переспросила Чанг.

– Значит, просто чай, – отмахнулась Хан. – Слушайте… если хотите помочь родителям, подумайте о моем предложении. В баре, где я работаю, ищут новых девушек.

Кюинь ущипнула Чанг:

– Такой шанс на вес золота, ти хай.

Чанг покачала головой:

– Родители не позволят нам там работать.

– Думаешь, мне мать позволила бы? – ухмыльнулась Хан. – Но она никогда ничего не узнает, вот уж точно. С этой проклятой войной, которая становится все тяжелее, нужно подкопить деньжат… ну, знаете, на будущее. – Она вскинула руку, и Чанг поразили золотые часы подруги. – Надо идти: бабушка, наверное, заждалась уже. Xe lôi! Велорикша! – крикнула Хан приближающемуся велосипедисту, обернулась к сестрам и прошептала: – Если захотите узнать больше, приходите ко мне вечером. И помните: никому ни слова.

– Конечно! Вечером увидимся, – сказала Кюинь, словно была старшей сестрой и приняла решение за них обеих.

Хан забралась в тележку. Рикша зазвонил в звонок и принялся крутить педали, увозя ее прочь. Чанг стояла в тени дерева и смотрела на цветочки, украшавшие ткань кофточки Хан, – они вспыхивали на деревенской улице, словно языки пламени. Чанг мечтала о Сайгоне, большом городе с престижными университетами и офисной работой. Но тут речь шла об ином. Она не могла вообразить себя в баре среди американских военных.

– Вид у нее довольный, и она богата. Мы тоже можем стать такими. – Кюинь уставилась на свои потрескавшиеся ступни и ногти пальцев ног, пожелтевшие от долгого и тесного взаимодействия с топкой, илистой почвой. Потом девушки подобрали мотыги и возобновили долгий путь домой.

* * *

– Về rồi đó hả? Nước chanh đó, uống đi con! [5]– велела мать, стоило им только переступить порог. Она как раз приготовила свежий лимонад.

Сестры сполоснулись свежей водой у колодца в саду, и теперь на лице, руках и ногах Чанг еще оставались капельки. Девушка наслаждалась их прохладными поцелуями. Прищурившись, она увидела мать. Та сидела на корточках в углу их хижины и готовила еду.

– Что у нас на обед, ма? – Кюинь выпила полный стакан лимонада.

– То, что ты просила вчера вечером. – Мать протянула ей кусочек золотистой поджаристой рисовой лепешки.

Кюинь взяла ее и принялась с хрустом перемалывать зубами.

– Вкусно!

От этого хруста у Чанг потекли слюнки. Ей нравилось, как мама управляется с огнем в плите и глиняным горшком, чтобы готовить рис множеством способов: хрустящий, который так хорош с жареным луком-шалотом; нежный клейкий рис, который вкусен с вяленой рыбой; мягкий и тающий во рту, к которому полагаются крохотные креветки из ручьев и прудов, приготовленные с рыбным соусом и перцем.

– Чанг, мне никак не наглядеться на твою работу. Ты такая способная!

Это отец подал голос со своей бамбуковой кровати. В руках он держал блокнот, а на исхудавшем лице сияла широкая улыбка.

– Ба, где ты это нашел? – Чанг потянулась к своим рисункам, изображающим человеческое тело. Биология была ее любимым предметом. Девушке всегда хотелось стать врачом.

– Да мама искала бумагу, которую можно сдать в макулатуру…

– Увидев этот блокнот, отец заявил, что твои рисунки нужно вставить в рамочки и повесить на стенку. – Мать поставила на бамбуковый поднос дымящиеся плошки с рисом и шпинатом.

Чанг поглядела на высушенные кокосовые листья, из которых были сделаны стены хижины. Ее рисунки куда лучше смотрелись бы на стене кирпичного дома – того, который родителям пришлось продать, чтобы погасить часть долгов.

– Сегодня заходил господин Ань. Это от него. – Отец протянул Чанг стопку бумаги с заданиями вроде тех, что сдают для поступления в колледж на tú tài, бакалавра. Девушка кивнула, почувствовав благодарность к своему бывшему учителю. Как и ее родители, тот считал, что Чанг с сестрой могут успешно сдать экзамены.

– Мы позанимаемся вечером, ба.

Чанг углубилась в задания. У большинства учеников были репетиторы. Сестрам приходилось стараться, чтобы сравняться с остальными, но к тому времени, когда можно было наконец зажечь кокосовые масляные лампы и усесться на кровать позаниматься, у девушек уже совсем не оставалось сил.

Старшая сестра проверила повязки у отца на ногах. Эта война так жестока: пощадила папу, пока тот был солдатом, но нашла позднее, на городском рынке, когда он покупал семена перед посевной. Прямо перед ним разорвалась мина, убив десятки людей. Куски шрапнели засели у отца глубоко в ногах, и ему требовалось несколько операций. Медицинское обслуживание для ветеранов было бесплатным, но, поскольку ба оказался прикован к постели, жалованье за несколько месяцев, предоставленное ему АРВ после демобилизации, оказалось крупинкой соли в океане их долгов. А пенсии у него и вовсе не было.

* * *

Вернувшись на поле, Кюинь вонзила в землю мотыгу и заявила:

– Хочу поехать в Сайгон. Хочу жить как Хан.

Чанг отшвырнула в борозду пучок травы.

– Не уверена, что это хорошая идея. – Она чувствовала, что лучшая подруга изменилась: в ней появилось нечто загадочное.

– Значит, ты предпочтешь остаться тут и сгнить на рисовом поле? – Не дождавшись ответа сестры, Кюинь бросила мотыгу. – Эти гнусные кредиторы, ти хай, угрожали нам насилием. И вдобавок они подают на родителей в суд. А судьи, я слышала, скорее всего, распорядятся выплатить задним числом проценты по займу вплоть до прошлого года. И если мы не сможем заплатить, родителей упекут в тюрьму!

Глаза Чанг жгли слезы. Несколько месяцев назад она предложила родителям собрать вещички и сбежать, как сделал их должник, но оба лишь покачали головами. Они были буддистами и не собирались прибегать к обману. К тому же куда им идти и как выживать на новом месте?

– Я тебя слышу, – сказала она младшей сестре, – но не хочу становиться шлюхой.

– Ну да, ты боишься, что тебя назовут американской подстилкой, а сама плачешь, когда кредиторы орут на родителей… Мне все равно, что ты там решила, а я поеду.

Чанг посмотрела на сестру. Ноги вязли в илистой почве, по лицу струился пот.

– Я старший ребенок в семье, – вздохнула она, – и это моя обязанность помогать ба и ма. Так что поеду я, а ты оставайся.

– Если в большой город поедет только одна из нас, то это должна быть я. – Кюинь в сердцах пнула свою мотыгу. – Это ведь я не могу дождаться, когда уберусь отсюда.

– Я не могу отпустить тебя одну. Сайгон – город опасный.

– Думаешь, здесь безопасно? – Кюинь показала в ту сторону, откуда доносились отзвуки выстрелов. – Мы сможем пережить войну, если отправимся в Сайгон, ти хай. Там столько американцев, что вьетконговцы не посмеют туда сунуться. Поехали вместе!

– Но мы не можем бросить ба и ма… – Чанг словно спорила сама с собой, чувствуя, что пытается сделать немыслимый выбор.

– Разве взрослые люди не должны сами о себе заботиться? И не забывай, именно они втянули нас в эту неразбериху. – Кюинь подобрала мотыгу и так размашисто ударила ею в землю, что чуть не угодила в собственную ногу.

* * *

В тот же вечер Чанг стояла в саду Хан и затаив дыхание слушала истории о Сайгоне: о кинотеатрах, забитых богатыми модниками; широких бульварах, где снуют американские автомобили; виллах во французском стиле, которые обслуживают армии приехавших из деревень слуг, и о мужчинах-американцах.

– Те из них, что возвращаются с поля боя, совсем обессилены, – шептала Хан. – Достаточно их рассмешить, и тогда они набивают наши карманы долларами.

– Американские доллары. Как раз то, что нам нужно, – ухмыльнулась Кюинь, потирая ладони.

– А еще хорошо, что на работе мы не используем свои настоящие имена, – хихикнула Хан. – Я называю себя Май и говорю, что приехала из Камау.

– Вот здорово, – захлопала в ладоши Кюинь, – фальшивое имя, мне нравится!

– Имя нужно легкое для американцев, с ровными тонами, вроде Лан, Май, Хоа. Или можно взять американское – Сюзи, Тина…

– Звучит совсем неплохо, – признала Чанг. – Но чувствуешь ли ты себя в безопасности, когда находишься в Сайгоне?

– Шутишь, что ли? Сейчас там как раз безопаснее всего. Я живу возле военной авиабазы Таншоннят. Она отлично защищена, и любой вьетконговец в штаны напрудит, если окажется поблизости.

– Расскажи нам побольше про бар…

– Еда готова! – В открытом окне появилась голова матери Хан. – Чанг, Кюинь… поужинайте с нами.

– Спасибо, тетушка, но нам нужно домой, – с улыбкой ответила Чанг. С того места, где она стояла, виднелись красивый диван и радиоприемник. Когда ей тоже удастся купить своим родителям такие вещи?

– Погоди, – потянулась к руке Хан Кюинь, – я поеду с тобой в Сайгон. Когда ты уезжаешь?

– В пять утра послезавтра. С автобусной остановки. – Хан повернулась к Чанг: – Знаю, ты беспокоишься, но там десятки тысяч таких девушек, как я.

Чанг закусила губу. В «Поэме о Киеу», вступительный стих которой она вышила внутри шляпы, героиня жертвует своим счастьем ради родителей и младших детей семьи. Борьба Киеу и ее мужество были настолько поразительны, что множество людей, включая Чанг, выучили наизусть отрывки из 3254 четверостиший, посвященных жизни этой девушки. Есть ли у Чанг хотя бы половина отваги Киеу?

Мысль о Сайгоне захватила ее. Хотелось увидеть асфальтированные улицы и кинотеатры. Она возьмет новое имя, и никто ничего не узнает.

– Если работа не понравится, мы ведь сможем в любой момент уйти?

– Верно, – кивнула Хан.

Пока они с Кюинь шли домой, Чанг согласилась, что нужно рискнуть. Сердце у нее зачастило, когда они проходили дом Хиеу. Она заглянула через ограду в надежде увидеть юношу и одновременно боясь, что он появится.

– Идем! – Кюинь потянула ее прочь.

– Может, нужно все ему рассказать? – прошептала Чанг.

– Ой, да не дури, он тебя отговорит.

Мысленным взором Чанг видела широкое лицо Хиеу, прямой нос, пухлые губы. Каково было бы поцеловать их, подумалось ей. Она не знала, есть ли у юноши чувства к ней, поэтому несколько месяцев назад, когда мама с Кюинь повезли отца в больницу, оделась в лучший наряд и, держа высоко над головой «Поэму о Киеу», торжественно произнесла молитву. Большой палец скользнул в книгу, и Чанг прочла тот фрагмент на открывшейся странице, в который уперся палец. Строфа начиналась с 3095‐й строки. Вот что там говорилось:

Прочитав этот отрывок, Чанг схватилась за грудь и вскрикнула. Многие люди в ее окружении верили, что по этой эпической поэме можно предсказывать будущее, но Чанг больше не хотелось гадать. Она не поняла, что может означать такое предсказание, но звучало оно мрачно.