Читать книгу Побочный ущерб - Никита Мамонов - Страница 3

–Это, что щас было?,–Степан задал вопрос, неуверенный закончился ли этот сюрреализм или еще продолжается.

–Просто было любопытно,–ответ Марка был настолько безэмоциональный, будто он не спровоцировал сейчас сценку с одним из самых влиятельных людей в городе.

–Любопытно блять,–Олег в ярости влетел в разговор,–Нахер ты рот свой вообще открыл? Тебе че лишний раз надо объяснять, что это за человек. Че ты несешь бл вообще? Какая тюрьма, какое равенство бл. Он телку ногами отпиздил, потому что она не захотела ему отсосать после танца, а ты ему тюрьмой угрожаешь? Он, сука, один звонок щас сделает и вылетим все отсюда.

–Да ладно тебе, ничего не будет,–Степ начал гасить конфликт.–Вон они как мило пообщались.

–А не должны были общаться вообще. Вы совсем уже берега попутали. У вас где в обязанностях, написано, что можно с клиентом пиздеть, как с подружкой или нотации ему читать?

–Че ты его защищаешь? Ты слышал, что он сказал. Мы для него, как насекомые. Муравьи, которых он может давить без разбора,–Марк решил выговориться, видимо сразу за несколько немногословных лет.

–Мне на него насрать. Он гондон им и останется. Но его бабки и связи никуда не денутся. Так что да, перечить таким людям нельзя. Это не моя вина, что ему можно все.

–Если б это была твоя жена, ты бы сказал также?

–Так, все,–Степ встал между ними очень вовремя.–Тяжелая смена была, все устали. Олег, мы уже как час должны быть закрыты, домой хочется. Че мы из-за этого гондона драться будем. Какая разница че он там вонял? Все, брейк.

Олег прожигал глазами Марка еще минуту, но дипломатия Степа убедила его закончить, созданный на пустом месте конфликт. «Ксения тебя брала на работу, вот она пусть и отчитывается за твою выходку»–буркнул он, ни с кем не прощаясь.

Степан и Марк вышли к парковке, где стоял его серебристый Солярис 2013 года. Машина почти полностью покрыта застывшей коричневой грязью, краска облупилась, лысая резина осталась от прошлого владельца, а сиденья и ремни безопасности протерты до дыр – застегнуть их удавалось только с усилием, дожидаясь заветного щелчка. Но для Степана лучше машины не было: она была полностью его. Никто не помогал деньгами, он накопил сам, и это греет душу.

Сегодня, сидя в ней и тщательно протирая дворниками мутное лобовое стекло, он понимал: то, что казалось невозможным, может стать реальностью. И будет не Хендай, а Бэха, не крохотная студия за 18 000 в месяц, а трёхкомнатная квартира. Не в Москве, конечно, но здесь это уже не кажется недостижимым.

–Так, нахера ты Олегу нагрубил? Еще и про жену вставил, знаешь же что для него тема больная,–любопытство Степы было сильнее усталости от напряженного вечера.

–Я ему не грубил. Просто сказал, что он бы отреагировал по другому. Это ведь правда.

–Ну ты-то ему теперь открыл глаза! Я кстати не заметил, чтоб ты волновался о состоянии этой девчонки. Если тебе так сильно было не плевать, почему ты не побежал хотя бы разнять драку? Ты же так и простоял почти все время за стойкой. Попкорна, наверное, только не хватало. А лицемер, у тебя Олег!

–Хмм, ты прав. Нехорошо вышло.

–Да, ты и в остальном тоже не прав. Что изменилось от того, что ты Морозову проповедь про закон хотел прочесть? Все, он правильно сказал: для них закона нет. Это было до него и после тоже так будет.

–Ты так говоришь, только потому что он тебе сегодня десять тысяч отвалил.

–И мог бы еще больше оставить, черт дернул этого дурака нажраться раньше времени. Я его не оправдываю, он-дерьмо. Но он дерьмо элитное, а мы дерьмо обычное рабоче-крестьянское. Вот и вся между нами разница. Одним можно спиздить миллионами и получить условку, а другие сядут за украденный Сникерс.–Завершив разговор, Степан повез их отсыпаться.

Оба жили в Советском районе, в Академгородке: Степан – на Бульваре Молодёжи, 2, Марк – в обветшалой хрущёвке на улице Героев Труда, 23. Единственный плюс района – озеленение: рябины, яблони и тополя летом и весной смягчали вид облупившихся пятиэтажек. К концу октября почти все листья опали, и голые ветви лишь подчёркивали уныние домов. Район как будто застыл во времени: ничего не строят и не ремонтируют – только деревья напоминают о смене сезонов.

Подъехав к дому Марка, Степан заметил у подъезда двух старушек, грызущих семечки и подкармливающих голубей. Их утренний монотонный ритуал – лучше бы спать в семь утра, но у стариков свои привычки: доедят семки и отправятся занимать места в час‑пик. Что ж, так они убивают отведённое им время.

–На, братан, возьми,–Марк протянул залипшему Степу пятитысячную купюру.

–Эй, вы перепутали молодой человек, вы в экономе, а не в бизнесе. Марк, ты чего?

–Ты же долг чем-то должен гасить. У меня сейчас больше нет, только на карточке еще что-то лежит, но если тебе нужно…

Степина жадность очень хотела взять эти деньги, но знание, что Марк живет куда беднее, и полное неумение пользоваться лизоблюдством и подхалимажем, практически лишает его чаевых, взяло вверх.

–Нет, Марк, не нужно. Там все не так страшно, это можно долго не отдавать, там и процентов нет. Но спасибо, мне приятно. Даже за бензин сегодня брать с тебя не буду. Давай, до завтра.

Ребята попрощались, и Степан поехал в свою берлогу. Сейчас ему хотелось только одного: завалиться спать, как медведь, хотя бы на пару месяцев.

–Антон Михайлович, проходите. Присаживайтесь, Михаил Викторович сейчас подойдет,–улыбчивая секретарша с длинными черными смольными волосами и бюстом 4 размера, запустила Антона в отцовский кабинет.

Плюхнувшись в кресло, Антон налил полный стакан из немецкого хрустального графина и выпил, даже не почувствовав вкус Hennessy Paradis. Кабинет отца был по‑спартански скромен: на столе пачки документов, поднос с бутылкой и две фотографии – с президентом и главой Газпрома, самыми дорогими для Михаила Морозова людьми. Компьютера не было. Он был старомоден, решал все вручную через кнопочный Vertu, современным технологиям не доверял – вдруг прослушка, взлом.

Обвинения не были беспочвенными: множество людей с удовольствием сгноили бы его в камере, забрав состояние. Но пока не выходит. Морозов не из тех, кому всё досталось по наследству – он выгрыз богатство, испачкав не только руки. Такие люди не сдадутся, даже если близких возьмут в заложники.

–Поднимай свою жопу, мудак,–громогласно взревел Михаил, войдя в свои владения.

–Пап, привет, а я тут…

–Ты хоть знаешь, гоблин, сколько пришлось заплатить той шлюхе, чтоб она не писала заявление? Ну давай, отгадай.

–Сто тыщщ..,–Антон не успел закончить предложение, потому что гигантская ладонь отца наотмашь ударила его в челюсть. Несмотря на свои шестьдесят четыре года, Морозов был в великолепной физической форме. Если бы он участвовал в международном турнире по пощечинам, место в пятерке безоговорочных лидеров было бы ему обеспечено.

–Еще варианты?

–Двестиии..,–удар левой был на порядок слабее, Антон даже не пошатнулся.

–Еще!

–Пятьсот, гххх..

Пощечины явно наскучили отцу и он нанес сокрушительный хук Антону в челюсть. Морозов старший отдал боксу всю юность и нисколько не растерял в навыках и силе удара. Антон рухнул плашмя, сжался в позе эмбриона, закрывая голову руками.

–Папа, пожалуйста, пожалуйста хватит.

–Сколько, сука, сколько?!

Теперь в ход пошли ноги. Кожаные Brioni оправдывали свое качество: удары в них были тяжелыми и плотными. Казалось, что кроме ног, отец засунул в них камни для утяжеления.

–Миллион, миллион, миллион,–Антон прокричал без особой надежды на передышку, но она случилась.

Отец, задыхаясь, плюхнулся в кресло и приходил в себя. Антон не решался встать: он лишь приподнялся, оперся руками в колени и смотрел в пол. Он испытывал только два чувства – страх и раздражение от собственной боязни перед стариком. За тридцать два года он так и не нашёл в себе силы дать отпор; оставались лишь фантазии, где он ставит папашу на место. Иногда они доходили до пикантных подробностей: воткнуть перьевую ручку в сонную артерию и наблюдать, как старик борется за воздух. Но он знал: этого не случится.

Михаила уже хоронили двадцать лет назад – вертолёт с ним на борту упал на Камчатке. Выжил только он и один сломавший спину сотрудник. Антон был уверен: после трёх дней на морозе никто бы не выжил. А отец вернулся целым – и это закрепило в нём ощущение: если природа не смогла убить его, человек уж точно не справится.

–Все твоя мать дура. На колени вставала, за ноги хватала: «только не интернат, он там не сможет, не отправляй его туда». Может, если бы отправил, не пришлось бы от всяких шлюх откупаться. Миллион… Ты же этих денег никогда не заработаешь. Все, что можешь – сидеть и ждать, пока я умру. А потом пропьешь всё. Такие, как ты, умеют только разрушать или ныть, как твоя мамаша. Вы не создатели, не творцы, с вас нет спроса. Просто якорь на шее…

Пауза отцовского гнева была почти физически ощутимо. Антон, прикусив губу, попытался что-то сказать:

–Пап, мне жаль, я больше…

–Закрой рот, дерьма кусок! – рыкнул отец, глаза сверлили насквозь. – Хватит ныть. Даже врать, сопляк, не сумел научиться. Во всем бл… последний, тормоз. Бабы тебя обогнали бы без проблем. Твои сестры уже ведут переговоры, закрывают контракты. А ты… чмо, два дня без синьки не протянешь. Вали нахер отсюда. Если я еще хоть об одной выходке услышу – всё! Перед твоей матерью, царство ей небесное, я чист. Что мог, то сделал.

Антон кивнул, едва держа спину прямо, и пошёл к выходу. В голове крутилась привычная схема: косяк – словесное и физическое унижение – неискреннее извинение – повтор. Отец снова вздохнул, как будто устал от собственной злобы. Ему стало лень менять монолог, который Антон почти выучил наизусть. Творческий кризис в чистом виде – разочарование, которое он проживает снова и снова, а результат всегда один и тот же.

–Бззззззз

Надоедливый дверной звонок вывел Степана из такого потрясающе реального сна, что он несколько минут не мог понять, где он. В этом сне они играли свадьбу с певицей Билли Айлиш, отплясали на всех идиотских конкурсах под такие же дебильные треки, наконец остались вдвоем и все это прервал какой-то мудак, трезвонящий сейчас в дверь.

–Да иду я, достали,–Степан не стал одевать что-то помимо трусов и тапочек и пошел к двери. Все равно это ненадолго. Либо пришли из ТСЖ, клянчить деньги на ремонт непонятно чего, либо местные сектанты собирать средства во славу неизвестно кого. И те, и другие, кроме шиша ничего не получат.

–Денег нет, за шлагбаум я уже сдавал…,–открыв дверь Степан явно не ожидал увидеть за ней человека, которому задолжал существенную для себя сумму.–Здрасте, Игорь Валентиныч.

–Привет, дорогой. Как ты?,–Валентиныч поджарый мужик, улыбнулся очаровательной улыбкой заядлого курильщика. Вместе с ним в комнату вошли два крепких парня в очень патриотичных спортивных костюмах в цветах российского флага. У одного на груди было написано «Россия», у второго «Russia», что должно было символизировать дружбу народов, или второму просто нравилось выделяться.

–А мы вот с ребятами проезжали мимо, я думай дай загляну. Может Степка дома и смотри, как удачно вышло. А то до тебя не дозвониться, ну видимо связь подводит. Наверное, америкосы там глушат со спутников, мешают нам связаться.

–Эмм, Игорь Валентиныч, вы понимаете, работа. Некому на смену выйти. Тот заболел, этот… А мне вот опять уже нужно бежать, ну как будто нет никого, кроме меня. Понимаете?

Была бы воля Степы, он бы выбежал из квартиры в одних трусах, но трое незваных гостей, очень уверенным шагом прошли внутрь квартиры, оставив одного из бойцов на охране двери. «Еще и пол весь загадили своими ублюдскими ботинками»,-подумал Степ.

–А я тебя надолго не задержу, ты же знаешь,–Валентиныч плюхнулся на диван и вдруг резко сменил тональность с нежно-дружеской на холодно-деловую.–Гони двести штук.

–Подождите, вы.. вы чего-то напутали. Я же у вас всего сто брал, ну в расписке же написано, посмотрите!

–Степа, ну ты как маленький правда,–Валентиныч положил голову на бок и посмотрел на Степана с таким умилением, будто увидел пушистого котенка.–Накапали проценты, сам понимаешь, инфляция в стране, курсы валют, ну что я тебе буду объяснять. Я бы тебя предупредил, но ты же не отвечал на звонки. Где деньги?

–У меня не вся сумма пока,–Степан еле смог это выговорить. Горло пересохло так сильно, что было большим усилием достать из себя эту фразу.

–Ну это конечно не серьезно, разве можно так безответственно подходить к деньгам? Сколько есть?

–Пятнадцать тыщ… ннно я верну вам остальное. Мне просто чуть больше времени нужно. Неделю. Дайте мне одну неделю и я соберу всю сумму, ууууу.

Один из гопников влепил Степану в печень – удар так глубоко вошёл, что в груди защемило и рвота вырвалась сама собой. На мгновение ему показалось, что он провалится в собственную вонючую лужу, но крики и хохот хищников вокруг привели в чувство.

– Фу, бл…, – гопник отпрянул, скривившись, – урод, чуть кроссы не зафаршмачил. – Он презрительно махнул рукой. – Кирилл, он твой.

– Ээ, нет, – Кирилл отошёл подальше, мерзко гогоча. – Он тебя уже пометил, как псина. Отвечай за тех, кого приручил.

Игоря Валентиныча это не тронуло: он не поморщился, будто видел подобное тысячу раз. Может, запахи уже не чувствовал – дым и сигареты убили обоняние, а может привык. Он удобно плюхнулся на диван и с тёплой, самодовольной улыбкой произнёс:

– Эх, Степан, Степан… Я тебя выручил – а ты мне не возвращаешь. Некрасиво. Раньше разговор был бы коротким, но теперь другие времена. Ладно, ребята, давайте посмотрим, что тут ценного в этом бомжатнике.

Один из них хмыкнул и принялся осматривать вещи:

– Пятая плойка. Не про, слимка, но где-то шестьдесят в лучшем случае.

Степа мысленно отмахнулся: «Похер. Без плойки проживу. GTA ещё не скоро.»

– А ноут? Acer Aspire… Восемь гигов. Ну, сорок тыщ, если норм. – голос оценщика был бесчувственен, как счёт на кассе.

Степе стало хуже: ноут – не развлечение, это работа, документы, жизнь. Его думы прервал Валентиныч, повернувшийся с мерзкой улыбкой:

– А телевизор? – он окинул взглядом старую панель, – Серёг, ну его, этот телек ничё не стоит. Разбей его нахер.

– С удовольствием, – тот и не ждал приказа. Нога, рывок, панель ударилась о стену – посыпались осколки, плитка зазвенела, кухонный воздух заполнился запахом палёного пластика.

Степа лежал, ещё не мог собраться: от злости в груди рвало, от бессилия – горчит. Он понимал: даже теоретически ответить невозможно; сил нет, а ножи на кухне – не оружие в такой панике. Комната кружилась, и внутри копился одно только ощущение – он бессилен.

–А, получается, больше у тебя, Степан, и брать нечего. М-да… не густо, – Валентиныч разочарованно причмокнул, лениво обойдя комнату. Он провёл пальцем по пыльной полке, открыл шкаф, осмотрел унылые тряпки. – Даже рубашки нормальной нет. Что за молодёжь пошла? Одни оборванцы. Ни стиля, ни гордости, ни культуры.

Он говорил как учитель, выговаривающий двоечнику, но взгляд уже метался по углам – ищущий, жадный.

И вдруг застыл. Взгляд уткнулся в блюдце на тумбочке, где лежало то самое – ключи от машины.

«Нет… только не это. Пожалуйста, не трогай…» – внутри у Степы всё сжалось в комок.

–А что ж ты, сучонок, не сказал, что у тебя машина есть? – Валентиныч поднял ключи двумя пальцами, будто держал на них судьбу. – Постеснялся, да? Скромный. А зря. Скромность, Степушка, не украшает человека. Только мешает, тормозит… прогресс.

– Нет, пожалуйста, не забирайте, – голос Степы хрипел, будто из горла выдирали стекло. – Мне нужна машина… я без неё…

Он попытался подняться, но гопник сзади с мерзким смешком ударил ногой под бедро. Степа рухнул на колени, голова мотнулась вниз.

– Пааазязя, И-и-игооорь Валентиныч, я фсё верну, чесна, чесна, – передразнил его Серёжа, сжимая воображаемые руки и изображая плач. – Ой, не бейте, не бейте, божечки!..

Комната взорвалась хохотом. Валентиныч наслаждался моментом – как кот, лениво играющий с пойманной мышью. Он сделал паузу, будто размышляя над судьбой подопечного, и тяжело вздохнул:

– Эх… доведёт меня моя доброта, – сказал он с театральной тоской и подошёл ближе, нависая над Степой. Взгляд его стал ледяным. – Два дня, Степа. Два. Не будет двухсот тысяч – заберём машину.

Он наклонился чуть ниже, почти шепнул в ухо:

– А чтоб до тебя быстрее дошло… Ребят, покажите, что шутки закончились.

Серёжа и Кирилл оживились одновременно, как псы, услышавшие команду хозяина. Они пошли по комнате, словно по вражеской территории: подцепили ногой табурет, швырнули в стену, опрокинули стол. С полки полетели кружки, осколки бились под ногами. Валентиныч стоял у двери, как режиссёр, наблюдающий за удачной сценой разрушения. Не вмешивался, не торопил – просто наслаждался звуком хаоса.

Степану казалось, что всё это нереально – тупой, липкий кошмар. Ещё пару дней назад он не мог представить, что в его квартире будут скакать две гориллы, ломая всё подряд. Когда они ушли, он поднялся и попытался осмотреть ущерб: целых вещей почти не осталось. Шкафы разнесены в щепки, посуда – ковром из осколков, стол лежит без ножек. Сесть можно разве что на унитаз да на диван – видимо, рвать его руками поленились.

Мысли о самоубийстве приходили ему в голову впервые. Если бы жил выше, чем на третьем этаже, возможно, уже бы вышел в окно. Боль отступила, уступив место пустоте. Пройдясь по кухне, он изрезал ступни, но даже не почувствовал боли. Потом набрал ванну кипятка, лёг и решил не вставать, пока хоть немного не станет легче.

–Олеж, ты чего не спишь?

–А, что?–вопрос жены Лены вывел Олега из раздумий. На часах было уже 2 часа ночи, а он сидел с кружкой давно остывшего чая на кухне..–Да так, залип просто. .

–Что-то ты смурной какой-то, случилось чего?

Лена всегда тонко чувствовала людей. Стоило кому-то рядом загрустить – она уже рядом, готовая подставить плечо. Эмпатия была её силой и слабостью одновременно. Она не могла пройти мимо бездомных кошек – с круглыми глазами, дрожащих от холода. Каждый раз клялась, что приютит «только на пару дней», пока не найдётся новый хозяин. Но кто возьмёт старых дворовых котов? Так в квартире и поселились пятеро – Плюшик, Ромашка, Желток, Винни и Матильда.

Годами Олег ругался – за содранные обои, метки на ботинках и ночные вопли. Угрожал выкинуть всех разом. А когда наконец пришлось отдать их, облегчения не почувствовал – будто из дома вынули кусок тепла.

–Нет, Лен, правда все хорошо.

–А, может давай ужастик посмотрим,–жена присела на стул рядом.–Раз не спится. Пятый Крик до сих пор не смотрели. Или давай второй Астрал включим.

–Нее, мне первого хватило.

–Я помню,–Лена начала хихикать.–Ты всю вторую половину фильма из другой комнаты досматривал.

–А как с тобой по другому,–ухмыльнулся Олег,–Каждый раз меня звала: «идем, да там не будет скримеров больше». Подхожу, а ты звук на полную выкрутила, и там это чучело красное вылезло. Обосрался я знатно.

Лена смеялась, вспоминая детали той ночи. Это было одно из первых их свиданий и первый совместный ужастик. Испуг Олега тогда настолько её развеселил, что они ввели традицию: смотреть по хоррору раз в неделю. Но она так и не смогла найти фильм, который напугал бы его хотя бы немного, а вторую часть он отказался смотреть напрочь. Лена не знала, что его страх был связан лишь с одним персонажем – старухой в черном.

Образ с мертвенно-бледным лицом и черным платьем оживлял один из самых ужасных эпизодов его детства. С возрастом воспоминания почти исчезли, но сейчас нахлынули с точностью до деталей.

В детстве Олег был хилым и болезненным. Каждая простуда, каждая инфекция давалась мучительно, и больницы стали привычной реальностью: капельницы, температуры под сорок, жаркие ночи, когда дышать было почти невозможно. В один из таких дней он оказался на грани. Воспаление легких и лихорадка держали его в полусонном бреду, а родители со слезами обсуждали с врачами, как спасти сына. В ладошке мальчик сжал любимого стального солдатика – единственного героя, с которым он чувствовал силу. Но теперь игрушка казалась предавшей его.

И вдруг он заметил ее. Старуха в черном сидела напротив, неподвижная, с пустыми глазами. Она словно вышла из кошмара. Мальчик хотел закричать, но слабость не позволяла издать ни звука. Она медленно подошла, и Олег почувствовал внезапный холод, пробирающий до костей. Что ей от него нужно? Почему она здесь? Разве ему и так мало досталось за свои десять лет?

Сжав кулачки, он инстинктивно прижал к груди солдатика – и, словно с игрушкой вернулась храбрость. Он протянул старухе свою игрушку. На мгновение глаза женщины смягчились. Внезапно она улыбнулась, морщины лица словно расступились, и взяла солдатика своими сухими руками. Мальчик почувствовал невероятное облегчение и уснул.

Когда он проснулся, тело больше не болело, дыхание стало легким – родители сочли это чудом. Старуха, конечно, исчезла: родители убеждали его, что это был всего лишь сон, а солдатик где-то затерялся. Но образ из Астрала оставил в памяти Олега глубокий след – и странное ощущение, что именно детская искренность и доброта смогли убедить эту странную женщину тогда уйти.

–Милый, ты же знаешь, что можешь мне все рассказать. Я тебя не отпущу, пока не поделишься,–жена игриво захватила Олега в объятия и крепко прижалась к нему.

Как рассказать самому дорогому человеку, что не знаешь, где найти деньги на лечение? Три года назад, узнав о диагнозе Лены, он решил никогда не говорить ей о деньгах, не нагружать вину за то, что подлая болезнь изменила их жизнь. Несправедливость была невыносима: человек, никогда не куривший, теперь рисковал умереть от карциномы легких третьей стадии.

За эти годы родственники и друзья помогли собрать средства на лечение в Москве, в центре Блохина. Сначала казалось, что лечение работает, но последние месяцы показатели ухудшались: раковых клеток становилось всё больше. После долгих обсуждений врачи пришли к единственному варианту – лечение за границей. Продолжение терапии дома лишь замедлит рост клеток, но не спасёт Лене жизнь.

Несколько клиник в Израиле и Германии дали положительные прогнозы. Олег впервые за долгое время заговорил с представителем клиники Золинген. Немецкий врач, с присущей педантичностью, подробно объяснил план лечения, показал графики и диаграммы. Большая часть осталась непонятной из-за низкого уровня английского, но подход удивил и обнадёжил.

Надежда мгновенно исчезла, когда озвучили стоимость: шестьдесят тысяч евро только за процедуры, с проживанием и реабилитацией сумма могла дойти до ста. Эта цифра не выходила у него из головы. Но Лене он не скажет. Ей и так слишком тяжело.

–Я вдруг заскучал по котам,–усмехнулся Олег, понимая что жену он сейчас не обманывает.–Сколько раз хотелось взять и выкинуть их всех разом, а вот сейчас их здесь нет и стало тоскливо.

Лена начала звонко смеяться.

–Ой, как жалко, что они не слышат этого признания. Олеж, а помнишь как Ромашка всегда к тебе с утра лезла целоваться?

–А то. Думаю чем-то тухлым воняет, открываешь глаза, а это она в лицо тыкается. Но это было явно приятнее, чем вставать от того, что Желток за палец укусил.

–Ой, да ахахах. Он ведь только тебя кусал за ноги. А помнишь, как мы повезли Матильду к ветеринару, думали, что она щас умрет. Я тогда так переживала, разревелась вся в клинике, а врач выходит и говорит, что все нормально, у нее просто запор.

–Еще бы его у нее не было. Матильду же хер от миски было оторвать. И у себя пожрет, и к другим залезет. Вместо того, чтоб самим пообедать, стоим и смотрим за ней, чтоб остальные поесть успели.

Они погрузились в воспоминания о пушистых проказниках. Олег понял, что хоть он и не обманул жену, но явно слукавил. Он никогда не любил этих животных: их возня, капризность и громкоголосность его раздражали. Когда врачи сказали убрать их из дома, чтобы не провоцировать приступы Лены, он вздохнул с облегчением. Благословив каждого, кто забрал животных, он был готов долго платить компенсации, лишь бы они не вернулись.

Он скучал по атмосфере беззаботности и уюта, когда можно было строить наполеоновские планы, придумывать имена будущим детям и не считать ни дней, ни месяцев. Для Лены кошки были воспоминанием о спасённых жизнях, для Олега – границей между прошлой жизнью, где, казалось, не было минусов, и новой, полной липкой тревоги, которая заполнила всё вокруг. Его мольбы об избавлении от надоедливой живности, казалось, исполнились, но совсем не так, как он ожидал.

.

–Ой, а помнишь, как..–Лена не смогла закончить фразу. Сухой кашель начал сотрясать ее.

–Лен, щас я. Запей чаем теплым, легче станет.

Лена замотала головой и убежала в ванну. Приступы затяжного кашля происходили все чаще и чаще, особенно в вечернее время и были до того сильны, что заканчивалось все либо рвотой, либо кровохарканьем. В такие моменты жена всегда пыталась сбежать куда-то подальше от Олега и жестким тоном прогоняла его от себя: она ненавидела выглядеть слабой и беспомощной в чужих глазах. Лена могла вытерпеть практически все, кроме жалости других людей. Она говорила, что видя сочувствующие взгляды, чувствует себя уже похороненной.

Олег, встал и пошел доставать ингалятор. «Еще пузырь для льда нужно наполнить».