Читать книгу Мы из Кронштадта. Том 3. - Николай Берг - Страница 2

Оно хоть и не так гадко вышло, как у шведов, которые через пару лет с момента основания Петербурга собрались этот городишко снести. Ровно так же, как русские снесли их Нотебург. Собрали шведы флот. Артиллерию и пехоту загрузили. Для спокойных действий и ликвидации Петропавловской крепости и городишка при ней требовалось снести сначала недостроенный форт на Кроншлоте – том самом острове, где сейчас стоит Кронштадт, Корона-город. Дойти до форта мешала выставленная на самой западной косе батарея Толбухина, да еще то, что буйки и вехи на фарватерах злые русские коварно переставили, так что приходилось идти с опаской и перемерять глубины.

Вот и отправились 24 вымпела с десантом вынести батарею и по сухопутью спокойно взять форт – с суши он был укреплен недостаточно. Разведку не провели толком: посчитали, что и так справятся с дикими варварами легко. Даже то, что ночью там, на косе, в кустарнике окопалась пара полков пехоты, не заметили. Начали свеи помпезно: адмиральский корабль гордо пошел ближе к берегу, чтоб снести укрепления одним мощным залпом. Вместо этого пять орудий из пятнадцати Толбухинских влепили ядра аккурат в ватерлинию здоровенной мишени. В трюм флагмана бодро пошла через дыры вода, экипаж засуетился, перетаскивая орудия, меняя центровку корабля «для наклонения оного на штюр-борт», чтобы задрать битые места повыше уровня моря.

Крен помешал шведским артиллеристам бить как следует: слишком близко подошли, да и постоянно влетавшие в корабль ядра не споспешествовали, а другим кораблям туша флагмана загораживала цели.

«Неприятель начал всею своею силою, из верхних и нижних пушек, с обеих сторон с кораблей против острова стрелять, на что наши, как добрые солдаты, им ничем должны не остались» – доложили потом Петру участники боя.

Не преуспев, побитый флагман отвалил прочь, вместо него в дело вступили бомбардирские суда, но из-за меткости береговой батареи держались они в отдалении и потому их огонь хоть и был частым, но весьма неточным. Даже пехота, которой командиры велели лечь – и та серьезных потерь не понесла, благо шведы садили бомбы в белый свет, как в копеечку.

Наконец, шведы выложили главный козырь: пошел десант на многочисленных шлюпках и маленьких судах. Под интенсивным огнем с берега пушек и вставшей на ноги пехоты (из-за боязни поразить своих шведы огонь с кораблей прекратили) десантники бодро высаживались на отмели и, стоя по колено в воде, умело строились под командой опытных офицеров и унтеров.

В безукоризненном боевом порядке формации шведов стремительно двинулись к берегу по отмели. Идти было легко: становилось все мельче и мельче. Обученность и превосходство в силах должны были принести успех – в этом шведы нимало не сомневались. Страшная мощь обстрелянного умелого войска, единого в действиях как отлаженный механизм, должна была снести русские войска, которые хоть и находились в наскоро устроенных укреплениях, но под Нарвой было разгромлено куда большее войско варваров и куда лучше укрепленное – это все участники помнили.

Совершенно неожиданно передние шеренги шведов провалились с головой в воду, а на них, не успев остановиться, валились следующие – офицеры и унтера не успели отдать команду «стой»: кто сам угодил в воду первым, кто растерялся. Шведская пехота в бою была отличным механизмом, и без приказа командира пехотинец не имел права что-либо делать самостийно. Все дальнейшее выглядело как погружение точнейшего хронометра в стакан с пивом – неотвратимо и губительно десант оказался в глубокой промоине, которую прихотью течений ехидного Финского залива пробило в отмели у самого берега. Задние шеренги не успели ничего понять, да и команд не было, и по инерции, словно поезд на обвалившемся мосту, задние разделили судьбу передних. Все вместе с оружием оказались на глубине до двух метров, мушкеты и пистолеты «хлебнули воды», порох промок, одежда вмиг набухла и стала пудовой. Многие, особенно те, кто не бросили оружия в этой дурацкой промоине, захлебнулись тут же в образовавшейся куче малой. Остальных приняли на картечь батарейцы Толбухина, и тут же пехотинцы взяли вылезающих на берег ошеломленных шведов в штыки. Разгром был моментальный, нелепый и полный.

Доблестных – тех, кто вылез на русский берег – перебили, закололи штыками. Растерявшимся – тем, кто побежал назад, к шлюпкам – стреляли в спины. Да и разозленный адмирал шведской эскадры, получивший поутру неприятное ранение в ходе артиллерийской перестрелки, велел расстреливать трусов. Под перекрестным огнем первые добежавшие до шлюпок рванули, не дожидаясь раненых и отставших. Остальные попали в плен или утонули, пытаясь добраться вплавь до кораблей. Противник, как изящно указано в донесении о бое, «пришел в полную конфузию».

Флот с позором отступил. Солдаты полков Гамонтова и Мякишина принялись собирать трофеи, считать убитых и вылавливать утонувших десантников.

Данные, как обычно, расходятся – в донесении царю Петру учтено: «Нашими солдатами выловлено из моря 330 шведов, побитых и потонувших; ныне еще достали 90 тел; взято в плен семь офицеров и до 60 рядовых».

По шведским источникам, у них убитых оказалось 400, раненых 170, в плену 7 офицеров и 28 рядовых. Потери русских были: 29 убитых и 51 раненый, считая и артиллеристов, и пехотинцев.

Адмирал Крюйс, донося государю Петру Первому о результатах боя, необычно для рапорта написал образно: «Можно верить, что из бывших на лодках побито более половины. Памятен этот день будет шведам. Я тебе, Великому Государю, истинно сказываю, что неприятель от нас до сего времени ни одной кошки или собаки, не то что человека не достал языком; а мы знаем всё, что у них делается. Взяты нами в плен три капитана; у одного 11 ран, у другого семь; четыре поручика и прапорщика. Сказывали, что во время двукратного боя на Толбухиной косе погибло да ранено до 1000 человек. Сам главнокомандующий свейский ранен. Среди трофей этого дня было 500 ружей, найденных на берегу и мели, которые были заряжены пулями, рассечёнными на четверо, и обвитыми конскими волосами, что значительно усиливало опасность раны».

Трофеи были очень кстати – среди гарнизона форта Кроншлота мушкетов не хватало половине солдат.

Петр Первый и его приближенные о таком шведском конфузе узнали с удовольствием немалым, только дивились: остров почти двести лет был шведским, а про ту промоину шведы и не знали, да и разведку когда провели, не удосужились ее до берега продлить… А промоины той сажени две шириной и глубиной сажень. Ну, вот такое водяное несуразие, прихоть течения.

Впрочем, сейчас у меня нет никакого желания потешаться над шведами – сам такой же, хоть и дешево отделался. Ну, относительно дешево. С мокрыми портками – неуютно. Вдвойне неуютно то, что я понятия не имею: дальше-то что делать?

Поглядываю искоса на напарника. Вообще-то в самом начале знакомства вызвал он у меня резчайшую антипатию: больно уж выглядел этаким пендрючистым аристократом на ровном месте. Но теперь моя антипатия несколько усохла и выветрилась. Ну, не так, чтобы очень, просто сильное глухое раздражение стало чуток послабее. Немного стыдно себе признаться в том, что когда к нам приехали минометчики, мне этот безногий уже стал даже почти симпатичен.

До того момента, как он, не моргнув глазом, отправился перехватывать дорогу героической засадой.

Потянув и меня заодно.

У меня весь опыт устройства засады – только когда во время прохождения сборов в институте на военной кафедре приказали мне для оживления скучного марша устроить засаду на колонну разморенных студентов. Взял я отделение, прихватили мы холостых патронов и отправились по возможности незаметно, срезая изгиб дороги. Тут и оказалось, что устроить засаду – не просто.

Сборы проходили под Мурманском, а там сопки сплошные, заросшие чахлой, мелкорослой, но густой растительностью. Вот и устраивай засаду. С одной стороны распаханные поля, и если мы устроимся в придорожной канаве, то отойти никак не сможем – чистое самоубийство. А если на сопке, то либо ни черта не видим дорогу, либо сидим на склоне за камешками, и нас, опять же, увидят в момент… Время поджимало, сели мы на склоне, ничего лучшего не придумав, и обстреляли второй взвод, впереди которого переваливался замкомвзвода–2 Андрюха Зайцев. Взвод радостно заорал, обрадовавшись хоть какому-то развлечению и попер на нас, разворачиваясь в цепь.

– Пиф-паф, ты убит! – грозно заявил добежавший до нас Зайцев. Ствол его калаша дымился – на радостях замок–2 выпустил все холостые, что у него были. Рядом радостно вопили его подчиненные.

– Сам ты пиф-паф! Причем трижды! – гордо ответил я, вставая. И нас всех офицеры погнали на дорогу, продолжать марш. Н, в общем, радости у меня после этого не возникло – хреновая вышла засада. Положили бы нас там, будь оно все на самом деле. Тем более, третий взвод ловко выкатился нам в бок и тыл, да. Потому не шибко я мнил себя стратегом. А что за полководец этот калека – мне тоже не известно, во всяком случае, с моей колокольни лезть вдвоем черт знает куда – глупость, и все. Ну, я-то ладно – мне еще и оттого стыдно стало, что в общем я не блеснул, да и праздновать труса при том, что безногий калека берется выполнять задачу, а я…

– Слушай, а ты что так безоговорочно поперся сюда в засаду? – немного неожиданно спрашивает инвалид, продолжая, тем не менее, внимательно наблюдать за окрестностями.

– Это в смысле чего? – искренне удивляюсь я.

– В смысле картошки дров поджарить. Избыток героизма или просто дурак? Не, я не для того, чтобы обидеть, мне просто интересно. Интересно, откуда такие берутся.

– Ну, уж если б кто говорил, так не ты, – тихонько возмущаюсь я в ответ, поворачиваясь к нему.

Он не замедлил посадить меня в галошу поглубже, показав пальцем понятный знак: нечего мне на него таращиться, мое дело вокруг смотреть.

– Я-то сначала подумал, что ты из Охотничьей команды, крутой как вареное яйцо и всякое такое… А ты лопух лопухом, балбес балбесом. Но вот как под монастырь подвести – так только от тебя и жди подвоха, – со злым недоумением вдруг заявляет калека.

– Ты что, белены объелся? Ты ж вроде старший, да еще и это… – так же злобно огрызаюсь я шепотом.

– Что еще «и это»? На мои ноги намекаешь? – еще злее шипит блондин.

– Ну да, и про них тоже. Ты ж вона уже частью чистый терминатор, тебе отстреленные части тела отстегнуть – раз плюнуть и опять в бой! Чего ты завелся-то? – сбавляю я немного градус накала, поняв, что хватанул лишнего.

– Собака ты плюшевая, свинья мохеровая, кабан шерстистый, – странно ругается напарник, с которым сегодня меня судьба спарила.

– Ладно, насчет ног – извини, в запале сказал. Но если инвалид не протестует против задачи, то мне с ногами – вообще стыдно. Так понятно? Тем более что остальные мои в самой гуще, а я вроде как прячусь.

– Значит, дурак, – уверенно резюмирует калека уже немного спокойнее.

– А хоть и так. Ты-то шибко умный. И чего тут развел психоанализ? – огрызаюсь я, но без особого запала.

– Я жить хочу, – тихо и просто отвечает блондин, и меня от таких обычных слов передергивает всерьез. Еще и потому, что довелось мне видеть чеченскую видеозапись, где именно так говорил наш паренек, которому ичкерийцы собирались «на камеру» отрезать голову, а он не понимал еще, что эти веселые, добродушные с виду бородачи сейчас будут его убивать. И его зарезали как барана, а он все твердил эту фразу. Пока не забулькал перерезанной глоткой. Тошное было зрелище, до холодного ужаса и бешенства бессильного. А тут этот еще…

– А я нет, можно подумать… Ты б хоть намекнул, что гнилая задача, а ты, вишь, из себя неколебимого героя корчил! Мне после пары людоедов хвастаться нечем, еще бы я там курдыбачиться начал. Ты б меня первым к ногтю, да еще и рассказал бы, какой я бесполезный, – огрызаюсь я в ответ.

– Значит из-за твоей боязни, что будешь выглядеть как тебе на роду положено, мы тут оба уляжемся? Я ж старший, мне жопой вилять не гоже, тем более народу там было много. Сам им слова не сказал, а на меня теперь батон крошишь? Я ж все же старший – и что, мне артачиться против приказа? Ты ж как памятник стоял, прям Герой Кронштадта и Окрестностей! Весь из себя Медный Пеший!

– Да ты ж… эээ… ну… сам… эээ…

– Ага. Вот и сидим тут… А в целом как в старом анекдоте… (тут он оглянулся на тихое фырканье нашей кобылы и поправился) ковбойском, да. Нажрались мы с тобой, Джонни, навоза за бесплатно оба…

– Слушай, а чего ты заволновался-то? Ну, лежим и лежим. Никого нет, дорога не проезжая.

Тут я вспоминаю, что все это тарахтение вдали – аккурат там, где мои друзья из команды – означает, что они в бою. А я тут вот с этим блондином пререкаюсь.

– Коттедж брать надо. Он тут ключ к местности. А мы лежим паршиво, если кто тут попрется – у нас никаких преимуществ нет, – тоскливо и убежденно говорит безногий.

– С чего ты взял, что кто-то тут попрется? – неуверенно уточняю я у него. Пес его знает, но кажется мне, что боевого опыта у него поболее. Ну, вот не объясню, почему мне так кажется, но уверен.

– Непоняток много. Штуковина эта, пугалка. На кой черт она тут стоит? От чего отпугивает? Дорога не заминирована, одна растяжка фиговая – не в счет. Простое объяснение: схрон тут и запасное направление для отход, если что. А нас тут в кустах прищучить – легче легкого. Мы и не рыпнемся. И самим не удрать, и не видно толком по сторонам. Надо брать коттедж, а я как штурмовик, сам понимаешь, не фонтан, да и ты, хоть с ногами, а рассчитывать на тебя…

– Ты это… Извини, если что. А за то, что мою шкурку спас – спасибо. Знал бы, что ты думаешь – взбутетенился бы против задачи этой. Если б хоть намекнул, а ты сам-то, как кинозвезда, держишься. Близко не стань… – говорю я ему.

– Ладно, проехали… Но мы вообще-то можем и просто свалить. Обойдем в обрат эту пугалку и дернем подале отсюда. Точку засады нам никто конкретно не устанавливал, – неожиданно предлагает он.

И смотрит.

Внимательно.

У меня как-то холодок проходит внутри живота. Ну да, в общем. Вполне можем. И трибунала тут никакого нет. И не узнает никто. И мне даже некоторое время его предложение кажется весьма соблазнительным. Стыдно самому признаться. Но вот нравится оно мне. Но, с другой стороны, прекрасно понимаю, что… А как это сформулировать-то? Совесть ест? Это как их называют – угрызения? Или мужское самолюбие? Черт, намешано всякого в обычном человеке…

– Честно сказать – предложение заманчивое…

– И? – поднимает вопросительно брови блондин.

– А сам-то ты как считаешь? – пытаюсь я узнать его мнение.

– Не вертись. Отвечай.

– Ну… В общем, ладно. Там вон мои колготятся, и раз еще стреляют, значит живы. Планов действия я не знаю, но этот Павел Ксаныч мужик толковый, и просто на убой не послал бы. Раз надо перекрыть дорогу, значит надо…

– Комсомольцы-бобромольцы… – задумчиво, но ехидно перебивает меня калека.

– Да нет… В конце концов, в лесу тоже не безопасно, нарвемся на морфа – и гайки, – неожиданно ляпаю я.

– И это тоже верно, – соглашается безногий.

С минуту молчим. Потом он спокойным голосом говорит:

– Отползешь назад, прикроешься кустами и лезь в реку. Бережок невысокий, так что на манер крокодила к шлюзу. От шлюза по канавке аккурат вылезешь к дому. Башкой верти, глазами смотри, ушами слушай, а я тебя прикрывать буду, но я не Господь Бог, хотя и с пулеметом. Патронов у меня всего 36 к этой бандуре – маловато, чтобы быть богом. Работу по зачистке жилого помещения знаешь?

– Ну, немного отрабатывали, – признаюсь я.

– Не верится как-то, – с сомнением говорит безногий. Потом окидывает внимательным взглядом окрестности и лезет в свой вещмешок. Протягивает мне моток проводка и какую-то фигню. Оказывается, гарнитура, которая на ухе располагается. Напяливаю ее, хотя ремень от каски мешает.

– Если что – шепчи, громкость тут на максимуме. Получишь инструкции, – хмыкает блондин.

– Погодь, а откуда ты взял, что там канавка?

– Полоска кустиков жидких – видишь? Зуб даю – в канавке они растут. Будешь там валандаться – старайся кусты эти не трясти. А то издалека заметно. Да. Из карманов достань что ценного, а то замочишь в воде-то.

Опа!

А пультики-то от морфов у меня как раз в штанцовых карманах были, в чем я и убеждаюсь, вытягивая мокрые пластиковые фиговины.

Блондин хмыкает. Злобно выгружаю то, что нельзя мочить, и говорю:

– Ты б не хмыкал – у меня самооценка и так упала дальше некуда. Я вообще-то лекарь, а не вояка, меня потому туда и не взяли.

– И? – опять поднимает брови блондин.

– Как корабль вы назовете, так он вам и поплывет!

– Ишь, какие мы нежные!

– Какие есть! Вон Суворов с Кутузовым своих солдат чудо-богатырями называли, и те горы сворачивали. А звали бы их дерьмом и тупыми обезьянами – так хрена бы им раскидистого!

– Ладно, понял. Давай, чудо-богатырь, двигай! У тебя все получится, – хмыкает несколько дружелюбнее блондин и добавляет:

– Должно получиться. Другие варианты просто неприемлемы.