Читать книгу Мы из Кронштадта. Том 3. - Николай Берг - Страница 3

Сползание меня в речку не отмечается никакими эффектами. Не так и глубоко, да и когда сидишь в воде, низкая бровка бережка становится вполне достаточной, чтобы передвигаться на полусогнутых, держа в сухости оружие и боеприпасы. Держу башку все-таки пониже: глаза-то у меня не на самой макушке, и еще давным-давно Николаич твердо вколотил в меня знание о том, что если я не вижу врага, не факт, что враг не видит меня.

Мне кажется, что по габаритам я сейчас как бегемот, и меня видно отовсюду. Шумит водопад впереди, течение довольно солидное. Уже вижу старый бетонный шлюз с перилами, какие-то еще бетонные сооружения, но они заброшены. А вот над шлюзом торчит явно современная яркая фиговина – видно, местная гидроэлектростанция.

Кустики уже неподалеку. Сейчас надо аккуратненько так, не делая резких движений, двигать к этому домику. Рядом с ним стоят какие-то контейнеры – значит, открытого места не так и много. Приглядываюсь к коттеджу. Сделан он изящно, окна большие, но сейчас забраны щитами из досок и решетками. Знать бы еще – наблюдают ли оттуда, кто и сколько. И куда смотрят. Смотрю до боли в глазах, в башку все время лезут совершенно неуместные сейчас мысли, гоню их мало что не палкой, а они все равно лезут…

– Вроде как на втором этаже что-то мелькнуло? Занавеска? Жить он хочет, как же… А я не хочу, значит. Как бы не так. Да, занавеска. Еще как хочу. И к Надьке вернуться… Вот это особенно. А вот если я поползу чуток наискось, то меня тот куст прикрывать будет долго… Зато потом голое место совсем. Или пролезть лучше ближе к шлюзу? Нет, там меня из любого фасадного окошка видно будет, как жука на тарелке…

Совершенно неожиданно вспоминается, как Надька лукаво глянула на меня, обернувшись, позавчера утром… И сосочек с горошинку, розовый… Не, так дело не пойдет. Надо сосредоточиться, а то вляпаюсь. Жить-то мне еще как охота, очень вкусное это дело – жить. А когда каждый день видишь это самое – нежизнь которая – еще и больше.

Пластун из меня сильно средний. Даже, пожалуй, еще хуже. Умельцы-разведчики, которых так называли именно за умение ползком добраться куда угодно, те ползали как змеи, часовые их не замечали – ни свои, ни чужие, даже офицеры ухитрялись тихонько подобраться к растяпе-часовому и своему аккуратно вынуть затвор из винтовки, а чужой исчезал с поста беззвучно.

Я отлично понимаю, что ползу медленно, неловко, шумно и, наверное, мой напарник морщится, на меня глядя и видя мою торчащую задницу, хотя я честно стараюсь прижаться к теплой земле всем телом, как меня учили на довольно потных занятиях наши умельцы – и Андрей, и Брысь, и Серега с более флегматичным Ремером. А уж ехидный Енот никогда не пропускал случая «глянуть на эти половецкие танго», как он величал мои экзерциции по тактике.

Пока вылезал из реки – ухитрился измазаться как чушкан, хотя вроде тут и земли нет, все в веселой сочной траве, и в речке дно из чистейшего песочка – а я весь в грязи. Когда успел только… Хорошо, автомат сухонький остался, и магазины не промокли – это-то в меня вбили крепко…

– Ты меня видишь? – шепотом с одышкой спрашиваю напарника.

– Все в порядке, двигай дальше, – отчетливо раздается его голос у меня в ухе.

Значит – видит. Ладно, надо двигать дальше. Всякие дурацкие и не очень мысли крутятся роем в голове, пока я изображаю из себя черепаху. Куда я ползу? Ну, доползу до дома, открою дверь, получу пару пуль в живот… Напарнику-то моему проще… Хотя чего проще-то? Оба мы как мыши в ведре с водой – ограничены несколько в выборе действий.

А жить, и правда, очень охота.

И еще жарко.

И очень страшно. Вот не удосужился обзавестись своим детенышем – а то было бы все-таки проще: как-никак что-то от меня осталось бы на Земле… Ишь как выспренно… Нет, вообще-то я знаю, что дети не всегда болеют. Наоборот, большую часть времени они совершенно здоровы, только ко мне на прием эти чертенята являются обязательно хворыми… теперь за этот малюсенький пригорочек, и можно подумать. Куда дальше двигать? А во-о-он туда.

Опять занавеска мотнулась в окне второго этажа, загнав в пятки то, что, видимо, является душой… теперь мне чуток еще – и я буду в мертвой зоне, меня контейнеры прикроют. Совершенно неожиданно оказываюсь на краю здоровенного бетонного корыта. Глубиной в полметра, завалено кусками, судя по всему, рубероидной смоленой кровли.

О, это мне удачно попалось – видно, тут ангар стоял разборный, и его увезли. А остался поддон от ангара. Это мне на руку. Ползу по-прежнему медленно и вдумчиво – глаз человека обращает внимание в первую очередь на резкие движения, плавно мне надо, плавно… а то детей у меня не будет… Вот привязались. Мне больше нравится, если уж на то пошло, скорее процесс производства детей, а не сами дети…

И Надька как-то изменилась последнее время, такая любовница теперь стала, что прошлые ей в подметки не годятся, а уж сравнить есть с кем… все-таки учиться медицине и работать в медицине с некоторых точек зрения – приятно… Вон, в политехе на пять студней одна студентка, и то не у всех групп, а у нас – наоборот. Почти… Так, теперь за ржавый контейнер.

– Молоток! – тихо звучит голос в ухе.

– Ну а то! – отзываюсь я, стараясь не частить дыхалкой, потом понимаю, что все мои сопения напарник все время слышал, и мне не стоит валять дурака. Осторожно высовываю за угол стыренный с дохлого БТР прибор наблюдения – он тяжеленький, но за угол смотреть, не высовывая башку – очень удобно. По-прежнему все тихо. Теперь совсем чуток осталось.

– Лучше тебе слева двигать, – советует напарник.

Дельно. И так же, по возможности плавно, стараясь не шаркать сапожищами по асфальту, не брякать прикладом, не стучаться головой в каске и не клацать зубами, перемещаюсь под стенку коттеджа.

– Возьми пистолет. Калаш на плечо. Удобнее будет. Дверь открой и тут же смещайся вправо. И вприсядку. Но по возможности тихо.

Я киваю головой. Эти наставления в меня тоже вколотили: стрелку проще поворачиваться влево, чем вправо, потому смещаться в сторону надо, это учитывая. Сам я напарника не вижу, хотя и смотрел внимательно. Неожиданно ветерок доносит четкий запах падали. За последнее время в лесу отвык уже от этого запаха. А теперь – вот, опять. Сладковатый, липкий какой-то, ни с чем эту заразу не спутаешь… Откуда? Шарю глазами – ни одного зомби рядом. Ни большого, ни маленького. Коттедж стоит посреди здоровенной заасфальтированной давным-давно площадки. Все пристройки – за ним, в зоне, которую вижу – пусто и чисто, даже привычного пластикового мусора нет. Как свежевыметено. А запах – есть? Черт, досадно будет, если меня цапнет какая-нибудь чертова дохлая собачонка… От морфа сдохнуть все-таки не так обидно… Или обидно? Верчу башкой – результат никакой. Вот не хотелось мне сюда ползти и опять не хочется.

Тихонечко ползу вдоль стены, тихо шепчу:

– Тут воняет падалью.

– Пространство за тобой держу. Но если что невысокое – не увижу.

– Собака?

– Если мелкая – нет. И крысу тоже.

Весело. Калаш незаметно съехал со спины, царапнул стенку. Громко-то как! Еще хорошо, что Енот обмотал мне антабку каким-то мерзким липким скотчем – дескать, брякает характерно и выдает не вовремя. Кручу башкой – уж совсем обидно, если сзади нападет какая-нибудь бешеная крыса и укусит меня в зад.

Чушь какая в голову лезет… Надо пробираться к двери. Приказ есть приказ, против приказа не попрешь, надо сполнять… Ага, ограда началась, хорошая такая ограда. И вылезу это я к парадному входу…

Не, надо быть скромнее.

В конце концов, у меня неофициальный визит. Где-то тут явно должен быть черный ход. Коттедж богатый, явно есть сарай, гараж. Парадный-то вход я бы, например, запер. А вот техслужбы – там возможны варианты. Прикидываю, что придется ползти обратно. Тихонько докладаю соображения напарнику. Тот соглашается. Уже хорошо. Забор у них, чертей, хороший. Хотя вот здесь можно попробовать перелезть. Чуть-чуть руки не достают…

А ежели сюда нож впихнуть и на него встать? Вот так… и потихоньку… Нож выдерживает, тем более я на него не всем весом давлю, руками стараюсь тушку подтягивать… странно, никаких сюрпризов на манер спиралей колючей проволоки на заборе нет. И запаха трупного тут тоже не чуется. Тихонько прибором посмотреть – что там за забором? Двор. Пустой. Конуры нет. Собаки не лают. Ну, с богом! С каким это богом, я же неверующий? Впрочем, это я уже думаю, сползая по ту сторону забора. Присел. Тихо. Пистолет в руке.

– Я во дворе. Лезу через гараж.

– Удачи!

Так. Учили один глаз зажмурить, когда в помещение лезешь. Жмурю левый. Тихо тяну дверь в гараж – надо ж – не заперта! Проскальзываю в дверь, как скользкая минога, как кусок мыла, как… все, я уже в гараже.

В гараже пусто: верстак, полено какое-то у дальней стенки, корыто с водой… Так, теперь к двери – вон та дверь как раз в дом ведет. Добираюсь до нее, тихо открываю, краем глаза вижу, что полено вдруг задвигалось – странно знакомое такое полено, но успеваю закрыть дверь за собой. Полено шуршит по двери.

Ну, с другой стороны, и не такое видали. Ну, держат люди у себя в гараже крокодила. Небольшого, метра полтора. Ну и наплевать, даже если это зомбокрокодил. Сейчас меня эти звероящеры никак не интересуют – тем более что в холле первого этажа я натыкаюсь на пожилую тетку, которая на меня вылупилась круглыми глазами в полном удивлении. Успеваю одновременно и пистолетом пригрозить, и палец к губам своим поднести. Тетка уже сидит прямо на полу, дико на меня смотрит.

Присаживаюсь рядом, чтобы видеть холл и лестницу на второй этаж, очень тихо спрашиваю бабу:

– Сколько людей в доме? Только тихо!

Она молчит. Легонько тычу ее толстой трубой глушителя в бок. Повторяю вопрос.

– Живых – я да хозяева новые. А вы кто? – тихим, к счастью, шепотом отвечает она.

– Медслужба Кронштадтской базы. Собираемся тут санбат развернуть.

– А в Ропше что? – спрашивает она.

– Заканчивается очистка от людоедов. Многие нам помогают из местных – заявляю я, не моргнув глазом. Она вроде верит, кивает головой. Вроде обрадовалась.

– Хозяева где?

– В угловой комнате. Только…

– Что? – улавливаю я недосказанность.

– Вон в той комнате – неживые. Четверо.

– Это старые хозяева? – зачем-то спрашиваю я.

– Нет, прошлые слуги… – тихо говорит тетка и вдруг беззвучно начинает плакать – слезы так и катятся. Сопереживать ей мне некогда, потому я киваю сочувственно и спрашиваю:

– Эта дверь куда?

– В чулан, – говорит она, не переставая плакать.

– Вы давайте-ка туда! Сейчас тут пальба будет – не ровен час, заденут.

– Если вы не справитесь – мне конец. Не пойду, – вдруг упирается баба.

– Все слышали? – вопрошаю я напарника, для солидности именуя его на «вы».

– Подтверждаю. Гражданских – убрать, – доносится из гарнитуры.

– Сейчас будет штурм, так что не спорьте. Могу стукнуть вас по голове, если это вас успокоит, – как можно более дружелюбно говорю бабе.

Впрочем, видно, придется стучать по голове, если не согласится. На мое счастье, она сдается.

Чулан маленький, захламлен всякой фигней, вроде как телефонов и раций в нем нет, потому запускаю туда бабу и щелкаю засовчиком. Не дело у себя всяких мутных при зачистке за спиной оставлять… Она, конечно, может заорать и все такое, но все-таки я ее запер.

Теперь по лестнице наверх. Ага, в этой комнате – если баба не соврала – неживые слуги. А в этой – живые хозяева. Тихо поднимаюсь на последние ступеньки. Так, а теперь-то что делать?

Учили. Что надо одной рукой держать пистоль, другой открыть дверь – ручка здесь богатая, необычная, но как открывается – мне понятно. И потом в комнату на полусогнутых и вбок. Света там должно быть больше, чем в холле – на втором этаже не щиты на окнах, а решетки. Но потянувшись к ручке левой рукой, замираю – вроде как по ту сторону какое-то шевеление. Шаги, что ли? Баба двери перепутала? Или я перепутал – и тут, например четверо зомби. Или живые? Стоят, слушают моё шуршание и ждут, держа дверь на мушке?

Желание смотаться вниз становится очень сильным. Просто вот доминирующим. И еще я чувствую себя дураком полнейшим. Единственное, что меня сюда загнало – весьма нелепый приказ. Даже два дурацких приказа – один от Павла Александровича, который мне, в общем-то, не командир, а другой от инвалида.

Он мне тоже никто и звать его никак… И какого, собственно, хрена мне тут надо? Мне тут ничего не надо, и я с удовольствием переместился бы силой мысли в Кронштадт к Надьке, а если б еще и сменить мокрые грязные шмотки на сухое… Да еще и пообедать!

И катись оно все ежом – в конце концов, за сегодня я убедился, что вояка я никакой, просто ребята меня прикрывали всегда, вот я и мог гордиться, а на деле-то сегодня вылезло, что я скорее багаж, обуза, обоз… И место в больнице мне давно готово… и стыд глаза не ест, в конце-то концов… Или ест? И… И хватит праздновать труса, будь оно неладно все!

Ручка мягко поворачивается до того, как я беру ее рукой. Дверь беззвучно открывается, и мне кажется, что мы одинаково удивляемся – я и парень моего возраста, открывший дверь. Не, я удивился все же меньше: он не успевает ничего сделать, а я уже дважды влепил в него пули, звонко бамкнувшие ему в грудь.

Его отшатывает назад, а до меня доходит, что я не причинил ему вреда: такой звук нам еще Николаич показывал – так бумкают пули в пластины тяжелого бронежилета. На парне броник есть, а вот на мне нет ни фига, кроме грязной, перемазанной в земле и мягком битуме одежонки.

А еще у парня в руках ружье – здоровенный автоматический дробовик, дорогущий и с очень надежным и точным боем, это-то я теперь с закрытыми глазами определю – натаскали охотнички. Медленно, как в дурацком режиме слоумо этот дробовик разворачивается стволом в мою сторону.

А я так же медленно пытаюсь двигать в другую и давлю раз за разом на спуск, и это такое дикое напряжение всех мышц, включая всякую, не очень нужную обычно мелочь, вроде мышц, двигающих ушные раковины, и мышц, поднимающих яички…

Вот у меня, черт его дери, все напряжено до звона, и выстрелы из ПБ идут не так, как всегда, а с громадными временными промежутками. Я стараюсь попасть ниже бронежилета, и наконец, кроме треска впившихся куда-то совершенно не туда пуль, слышится один звучный чвяк, но чертов парень переносит удар пули, как древний спартанец.

Рядом со мной пролетает что-то, чем был заряжен патрон ружья, грохот выстрела обвально глушит нас обоих, но я и сам не заметил, как успел схватиться свободной рукой за его ружье и не даю ему в теснотище этой влепить в меня заряд – а он старается, раз за разом его выстрелы лупят вверх, и все же он с каждым разом гнет ствол ниже и ниже – сильный, сволочь.

А у меня за всем этим как-то очень неожиданно кончились патроны. Теперь тяжеленный пистолет, висящий на запястье, стал пустым куском железа… Тут парень очень больно бьет меня по ноге своим ботинком… ботинок словно медный водолазный – так больно, аж искры из глаз, как на Новый год!

Выстрел уж совсем с моей башкой рядом, впритирку – еще раз, и… и я от отчаяния долбаю его в голову пистолем… Он успевает отшатнуться, да пистоль у меня – ПБ, он тяжеленный, и ствол у него длинный, вот этим стволом ему и прилетает в глаз. А вот на тебе, гад!

Еще! И еще! И вот так!

Пистолет вывернулся из руки от первого удара и теперь я бью им как просто кистенем странной формы. Для дикаря и пустой кусок железа – оружие!

Противник роняет ружье и валится с грохотом, словно он статуй или конный рыцарь. А я шарахаюсь в сторону, как учили, и приседаю за какую-то тумбочку, потому что к нам из соседней комнаты буквально выпрыгивает молодуха – видно, подруга моего партнера по нелепой рукопашке с нелепым сжиганием патронов впустую.

С ходу она лупит в мою сторону несколько выстрелов из чего-то зажатого в руке – я никак не могу их сосчитать, потому что в это время занимаюсь одновременно массой неотложных дел, а именно: стряхиваю с руки пустой пистолет, тяну из-за спины автомат и пытаюсь сжаться до самых минимальных размеров, чтобы спрятаться за небольшой тумбочкой…

От этой пальбы уши опять как отбивные, глаза слезятся – видно, в отделке комнаты много было всякой современной фигни, вот ее и разнесло в едучую пыль. Какие-то ошметья плавают в воздухе, неожиданно пробирает чих, но автомат я, наконец, сдергиваю, и он уютно и привычно оказывается в руках.

Молодуха по-ковбойски опрокинула роскошный стол и бахает из-за прикрытия, что-то вереща, но лупит не прицельно, на мое невероятное счастье. Зря это она! Автомат в ответ шутя шьет этот стол навылет, и после второй неряшливой очереди я своими отдавленными ушами все же слышу, как она там валится на пол. Тут начинает возиться парень, и я луплю туда. Страшно хочется визжать, но на это времени нет: пули дробно барабанят по парню, а он все шевелится.

Трассеры вылетают совершенно неожиданно: я был уверен, что у меня еще полрожка, а тут вдруг щелчок затвора показывает, что рожок пустой. Ну вот совершенно. И щелчок этот бьет по нервам почище выстрела.

Мне много раз приходилось менять рожки, но у меня никогда так не тряслись руки, поэтому я трачу невиданно много времени на то, чтоб воткнуть рожок в автомат. Передернуть затвор и мельком порадоваться, что никто из моих приятелей не видел всей этой безобразной сцены… и уж тем более я не собираюсь никому рассказывать про всю эту мутоту… Вообще никому…

– Доложи обстановку! – неожиданно доносится из гарнитуры.

– Я живой, – отвечаю я первое, что пришло на ум.

– Это самое главное, – довольно дружелюбно говорит голос в гарнитуре.

– Ну а то, – отвечаю я, чувствуя, что только что разгрузил десяток железнодорожных составов с люминием. Нет, даже, пожалуй – с чугунием. Точно – с чугунием!

– А перестрелка?

– Ну, тут было три человека. Двух подстрелил, одну в чулане запер. И вроде еще в комнате сколько-то зомбей есть. Тех не трогал…

– Контроль?

Ну да. Я знаю, что надо проверить, что там с теми, по кому я лупил. Но мне так неохота вылезать из-за тумбочки… не, умом я понимаю, что тумбочка эта никакая не защита, но я тут прижился. Я вполне готов дальше жить тут – за тумбочкой.

Мне тут нравится.

И я, стараясь не высовываться, долбаю парой очередей – по парню и по молодухе за столом. С парнем проще – я его вижу, и то, как он мертво дергается под пулями, убеждает в том, что он – готов. Молодуху я не вижу.

Все, надо вылезать на простор комнаты.

К моему глубочайшему удовлетворению, деваха тоже готова. Хотя я наделал в столешнице дырок, а попала в молодуху всего одна пуля – в щеку. Даже не сказать, была покойница красивой или нет – лицо перекошено ударом пули и залито густо кровищей. Руки холеные, все пальцы в перстнях, и даже на мой непросвещенный взгляд – дорогущие это перстни. Парень тоже готов, и броник ему не помог – лежал-то он ко мне головой. Вот ему и прилетело так, что вышибло мозги из башки. Вообще положено блевать после такого, но на меня вид раскрошенной головы не действует никак. Я слишком устал, и мне наплевать. Да и вид привычный уже.

– Порядок. Чисто, – говорю я в гарнитуру и, как столетний старикан, тяжело опускаюсь на тумбочку. Заднице неудобно – одна из молодухиных пуль попала в тумбочку, продырявив ее знатно, вокруг дырки торчат тонкие щепочки-занозы.…

Ладно, чуть-чуть отдохну, а занозы – черт с ними, главное – не ерзать.

– Прикрой! Иду к тебе! – говорит гарнитура.