Читать книгу Странник и Эхо-Мальчик - Николай Щербатюк - Страница 2

Наследство, которое я получил, пахло не старыми деньгами или благородной плесенью фамильных склепов. Оно пахло пылью, остывшим пеплом и тем странным, едва уловимым ароматом озона, который повисает в воздухе за секунду до того, как молния решит, что ваша голова – отличная мишень. Мой дед был человеком странным, если слово «странный» вообще применимо к тому, кто коллекционировал закаты в аптечные склянки и утверждал, что тишина в лесу – это просто крик, который сменил фазовое состояние. Когда он ушел, оставив мне свой дом, я ожидал найти там долги или, в лучшем случае, запертый сейф с пустыми надеждами. Но я нашел подвал.

Видите ли, в чем штука с подвалами. Мы привыкли думать, что это просто функциональное пространство ниже уровня земли. Место для банок с огурцами, старых велосипедов и коробок с вещами, которые нам жалко выбросить, но которые мы никогда больше не наденем. Но подвал этого дома был иным. Он был фундаментом не здания, а чего-то гораздо более масштабного.

Я спустился туда в четверг. Четверг – самый безликий день недели, лишенный пафоса понедельника или предвкушения пятницы. Идеальное время для того, чтобы обнаружить нечто невозможное. Лестница скрипела под моими сапогами так, будто она жаловалась на мой вес, а может, на мою дерзость. В руке я держал керосиновую лампу – свет в доме отключили за неуплату еще при жизни деда, и я не спешил его возвращать. Электричество слишком честное, оно убивает тайну, заливая углы безжалостным белым шумом. Керосиновое пламя же умеет танцевать и, что более важно, оно умеет лгать, скрывая то, что вам пока не стоит видеть.

Вчера в этом подвале была глухая кирпичная стена. Я помню это отчетливо, потому что прислонял к ней старую лестницу. Сегодня там была дверь.

Она не была красивой. Грубое, мореное дерево, потемневшее от времени, с тяжелой железной ручкой, которая выглядела как сжатый кулак. Дверь не приглашала войти. Она просто стояла там, утверждая свое право на существование, ломая все законы архитектуры и здравого смысла. Я затянулся трубкой. В чашечке тлело воспоминание о моем первом разочаровании – горьковатый дым, который обычно помогает мне думать.

– Ну что ж, – сказал я в пустоту, и мой голос прозвучал слишком твердо для человека, чьи колени начали вести самостоятельные переговоры о дезертирстве. – Похоже, наследство решило предъявить свои права.

Мы все любим сказки, пока они остаются между книжными страницами. Мы мечтаем о порталах в другие миры, сидя в уютных креслах, попивая чай и зная, что через час пойдем чистить зубы и ляжем в теплую постель. Но когда портал открывается в твоем собственном подвале, и из-под него тянет холодом, который не имеет отношения к температуре, а скорее к метафизике, энтузиазм куда-то испаряется. В этот момент ты понимаешь: приключение – это просто другое слово для обозначения смертельной опасности, из которой ты, возможно, выйдешь не таким, каким вошел. Если вообще выйдешь.

Я подошел к двери. Ирония ситуации заключалась в том, что на мне были мои любимые старые тапочки с овечьей шерстью. Глупо входить в вечность в тапочках, не правда ли? Это лишает момент героического пафоса. Но в этом и есть вся правда жизни: величайшие решения мы принимаем, когда у нас не завязаны шнурки или когда во рту привкус недопитого кофе.

Я коснулся ручки. Она была ледяной. В этот момент я почувствовал, как дом за моей спиной стал чужим. Стены, которые я знал с детства, вдруг превратились в театральную декорацию, которая вот-вот рухнет. Единственной настоящей вещью в мире осталась эта дверь.

– Ты уверен? – раздался шепот за моей спиной.

Я не вздрогнул. Когда в подвале появляется лишняя дверь, странные голоса становятся лишь логичным дополнением к интерьеру. Я обернулся. В тени за штабелем старых газет сидел мальчик. Он выглядел так, будто его долго держали в пыльном шкафу: бледный, с огромными глазами, в которых отражался свет моей лампы. Это был Эхо-Мальчик. Я еще не знал его имени, но я почувствовал, как от него веет чем-то знакомым – той самой правдой, которую мы обычно прячем за вежливыми улыбками.

– Ты уверен? – повторил он, и я понял, что это не его вопрос. Это был мой собственный вопрос, который я побоялся произнести вслух секунду назад. Он просто подобрал его в воздухе и вернул мне.

– Я никогда ни в чем не уверен, парень, – ответил я, стараясь, чтобы мой голос звучал отстраненно. – Уверенность – это роскошь для дураков и покойников. Я просто любопытен. А любопытство, как известно, убило кошку, но кошка хотя бы знала, за что умирает.

Мальчик кивнул, и в его взгляде мелькнула такая глубокая печаль, что мне захотелось подойти и обнять его. Но я остался на месте. В моем мире нежность – это опасное оружие, и я не хотел подставляться под удар слишком рано.

Я повернул ручку. Дверь открылась без скрипа. Она открылась с тяжелым, вздохом, будто мир на той стороне слишком долго задерживал дыхание. За порогом не было тьмы. Там был свет, но какой-то неправильный, рассеянный, как будто солнце пыталось пробиться сквозь толщу грязной воды.

Я перешагнул порог.

Знаете ли вы, каково это – чувствовать, как меняется вес вашей души? В ту секунду, когда моя правая нога (в тапочке, не забывайте) коснулась земли по ту сторону, я почувствовал, как всё, что я считал важным – мои счета, мои мелкие обиды, мой страх опоздать на поезд, – всё это осыпалось с меня, как сухая шелуха. Я стал легким, и эта легкость была пугающей.

Я оказался в лесу, но деревья здесь не росли вверх. Они извивались, переплетаясь ветвями, создавая своды, похожие на готические соборы. Листья были серыми, как пепел, и когда они соприкасались, раздавался звук, напоминающий шелест старых писем.

– Мы вошли, – сказал Эхо-Мальчик, оказавшись рядом. Он больше не прятался. Он шел за мной, наступая точно в мои следы.

– Мы вошли, – повторил он мой невысказанный вздох.

Я оглянулся. Двери больше не было. На ее месте стоял огромный зеркальный шкаф, в котором не отражался лес. В нем отражалась моя комната наверху, мое кресло, моя недокуренная трубка на столе. Мир, который я оставил, теперь казался картинкой в дешевом журнале. Красочно, понятно, но совершенно плоско.

– Ирония в том, – пробормотал я, поправляя воротник пальто, – что я всю жизнь бежал от ответственности. А теперь я отвечаю за целый мир, который даже не потрудился представиться.

Этот мир не был злым. Зло – это слишком человеческое понятие. Этот мир был равнодушным. Он был древним и глубоким, как океанская впадина, и я для него был не более чем случайной песчинкой, занесенной сквозняком из подвала старого дома.

Мы пошли вперед по тропинке, которая была вымощена не камнем, а чем-то мягким и пружинистым. Присмотревшись, я понял, что это перья. Миллионы птичьих перьев, утративших цвет.

– Здесь живет Хранительница, – вдруг сказал мальчик, хотя я его не спрашивал. – Она согревает мечты.

Я усмехнулся. Мой тон снова стал жестким. – Мечты не нужно согревать, парень. Их нужно либо осуществлять, либо пристреливать, чтобы не мучились. Держать их в тепле – это способ продлить агонию.

Мальчик ничего не ответил. Он лишь посмотрел на меня с той нежностью, которую могут позволить себе только дети и те, кто уже всё потерял. От этого взгляда мне стало не по себе. Я затянулся трубкой, но дым воспоминаний вдруг стал сладким. Я вспомнил, как в пять лет строил шалаш из одеял и верил, что это неприступная крепость. Глупое, нежное воспоминание, от которого закололо где-то под ребрами.

– Хватит, – отрезал я, выпуская облако дыма. – Нам нужно найти выход. Или вход. Смотря что здесь считается прогрессом.

Впереди, сквозь пепельные деревья, замерцало что-то яркое. Это был контраст, бьющий по глазам – среди серости и тишины вспыхнул оранжевый огонек. Мы прибавили шагу.

Там, на поляне, стояло странное сооружение, похожее на огромную швейную машинку, переплетенную с корнями дерева. И за этой машинкой сидела Скрипучая Игла. Она была куклой, но ее движения были более живыми, чем у многих людей, которых я знал в «настоящем» мире. Ее фарфоровое лицо было покрыто сетью тонких трещин, похожих на морщины мудрости, а вместо глаз горели две янтарные пуговицы.

Она шила. Но в ее руках не было ткани. Она сшивала полоски тумана с лучами того странного, водянистого света, который падал сверху.

– Новый путник в старых тапочках, – проскрипела она, не поднимая головы. Ее голос был похож на звук сухих веток, трущихся друг о друга. – Какое нелепое и трогательное зрелище.

– Я пришел не за модой, – ответил я, останавливаясь на краю поляны. – Я пришел за ответами. Хотя, если честно, я даже не знаю вопросов.

Игла остановила свою работу. Она медленно повернула голову, и ее пуговичные глаза зафиксировали мой взгляд. В этот момент я почувствовал, что она видит не мою одежду и не мое лицо. Она видела структуру моей души – все те дыры, которые я так тщательно скрывал за цинизмом и равнодушием.

– Ответы здесь стоят дорого, Странник, – сказала она. – Но сначала тебе нужно понять, где ты. Ты не просто зашел в дверь. Ты вошел в Изнанку Вечности. Здесь всё, что было забыто, обретает плоть. Всё, что было недосказано, обретает голос.

Она указала на Эхо-Мальчика. – Твой спутник – это твои собственные слова, которые ты запер в подвале своей памяти. А я… я та, кто чинит то, что вы, люди, ломаете с таким упорством.

Я почувствовал, как к горлу подкатил ком – смесь иронии и настоящей, неприкрытой грусти. Весь мой жизненный опыт, весь мой «твердый» характер вдруг показались мне жалкими. Я строил из себя сильного мужчину, автора своей жизни, а на деле был просто человеком, который заблудился в собственном наследстве.

– Что мне нужно сделать? – спросил я, и на этот раз мой голос не дрогнул, он был просто тихим.

– Тебе нужно идти к Господину Никто, – ответила кукла, возвращаясь к своему бесконечному шитью. – Он забрал «завтра» у этого мира. Поэтому здесь всё так… застыло. Но будь осторожен. Он предложит тебе идеальное вчера. Он предложит тебе вернуться в тот день, когда ты был счастлив, и остаться там навсегда. И это будет самая страшная ловушка, в которую ты когда-либо попадал.

Я посмотрел на свои тапочки. Они уже покрылись пепельной пылью этого леса. – Идеальное вчера, – повторил я. – Звучит заманчиво. Учитывая, что мое «сегодня» пахнет керосином и неоплаченными счетами.

– Именно поэтому ты в опасности, – проскрипела Игла. – Только тот, кто ценит свою боль так же, как и свою радость, сможет пройти мимо него.

Я кивнул. Я еще не знал, хватит ли у меня сил. Я вообще мало что знал в тот момент. Но одно я понимал точно: назад пути нет. Не потому, что дверь исчезла, а потому, что, увидев это пепельное небо и услышав эхо своих несказанных слов, я уже не мог вернуться к прежней, плоской жизни.

Мы двинулись дальше. Лес становился гуще, а воздух – плотнее. Где-то вдали послышался звук, похожий на вздох огромного зверя. Это был Зверь по имени Тишина, и он, кажется, почувствовал наше присутствие.

Я затянулся трубкой. Воспоминания в ней почти прогорели, оставив лишь легкий привкус горечи и надежды. Сказка только начиналась, и она обещала быть безжалостной. Но, в конце концов, разве не в этом смысл настоящих историй? Они должны ранить нас, чтобы мы могли почувствовать, что мы всё еще живы.

Для ребенка это было начало пути в заколдованном лесу. Для меня это был первый шаг вглубь собственного сердца, где, как выяснилось, водились существа куда более странные, чем те, что я встретил здесь.

Мы шли вглубь. И тень Господина Никто уже начала удлиняться, дотягиваясь до нас сквозь время, которого здесь больше не существовало.